я чувствовала каждый квадратный сантиметр материала, прижимающегося к моему телу.
Когда я ползала, латекс скользил по бёдрам и создавал трение — не болезненное, но ощутимое. Особенно внизу, где пробка была зафиксирована в хвосте. С каждым движением я чувствовала давление там. Тепло. Пульсацию.
Хвост сам был чудом ощущений.
Когда я двигалась, хвост двигался с отставанием. Его вес был там, за спиной, но я не могла видеть его. Я только чувствовала. Когда я поворачивалась, хвост ударялся о бедро или спину с мягким шлепком. Когда я ускорялась, он плыл в воздухе и касался моих лодыжек.
Это было интенсивно. Это было как иметь ещё одно тело, которое следует за мной, которое я должна контролировать, которое делает мою форму совсем не человеческой.
Маска тоже была особенной.
Контактные линзы с вертикальными зрачками меняли мой взгляд радикально. Я видела мир иначе — более остро, более насыщенно. Цвета были ярче. Края острее. Как будто я видела кошачьим глазом.
И люстры в доме начинали светить иначе. Не белым светом, как для человека. Зеленоватым, мерцающим, живым.
* * *
VI. Звуки и запахи
Запахи в этом доме менялись в зависимости от времени суток.
Утром — свежесть. Воздух, который прошёл сквозь открытые окна. Запах трав из сада. Может быть, кофе из кухни. Но не слишком много. Всё было в равновесии.
Днём, когда я была в возбужденном состоянии, основные запахи были нашими. Мой пот. Моя влага. Его запах на моей коже. Латекса костюма. Это было одурманивающе.
Вечером, после ванны, добавлялись запахи средств — мёд, молоко, розмарин. Они навешивались на воздух, как облако.
Ночью, когда мы спали, запахи становились мягче. Только постельное бельё, стирка которого была специальной. Без острых парфюмов. Только чистота.
Звуки тоже были важны.
Колокольчик, конечно. Его звон сопровождал каждое моё движение днём. Мяуканье, которое я издавала. Его голос — когда он давал команды или говорил мне, что я хорошая. Иногда музыка — он ставил тихую музыку по вечерам. Классику, которая плыла в воздухе и делала пространство более мечтательным.
Но главный звук был звук его дыхания.
Когда мы были в клетке вместе, я слышала его дыхание над собой. Когда он массировал мне волосы, я слышала его дыхание рядом. Это был якорь. Звук, который говорил: я с тобой.
* * *
VII. Эмоции, переплетённые с телом
Но то, что было глубже всего — это эмоции.
Когда я была Снежкой, я могла чувствовать полность.
Не думающую полность Анны, которая всегда анализировала, сомневалась, спрашивала. Просто полность. Полное присутствие в тело. Полное доверие. Полное сдавание.
Когда он гладил меня, я чувствовала безусловный добрый взгляд. Не потому что я что-то сделала или достигла. Просто потому что я была его кошкой.
Иногда я плакала во время этих ритуалов. Не грусти. Слёзы облегчения. Слёзы, которые казалось, должны были выливаться из какого-то прежнего меня, того, что было заперто, спрессовано, сгорблено.
Когда я плакала, он не прерывал ритуал. Он просто продолжал гладить, продолжал говорить, что я хорошая. И слёзы стекали на латекс, и я не стыдилась их.
Сенсорная депривация началась не как игра — как эксперимент.
— Сегодня ты не видишь, — сказал он однажды вечером. — Только слышишь, чувствуешь, нюхаешь. Посмотрим, как ты без глаз.
Повязка из мягкого чёрного шёлка. Я не сопротивлялась — наклонила голову, позволила завязать. Темнота легла поверх всего, ткань прохладная на веках, плотно обхватывающая.
Первые минуты были тревожными — тело напряглось, каждый звук стал громче, каждое прикосновение воздуха к коже — заметнее.
— Ползи ко мне, — сказал его голос. Откуда-то справа.
Я ползла на голос. Медленнее, чем обычно — осторожно, как по незнакомой местности. Рука наткнулась на ножку кресла — дерево гладкое, прохладное. Я обогнула. Снова
Агентесса