— его голос, уже ближе. Я добралась. Коснулась его ноги лбом — ткань брюк тёплая, с лёгким запахом его кожи.
— Хорошо. — Рука в волосах, пальцы перебирают пряди, вызывая мурашки по скальпу. — Теперь — ты ищешь меня сама. Я молчу.
Тишина. Я замерла. Слушала. Дыхание — его, ровное, медленное, чуть правее и дальше. Я двигалась на него. Он отступил — тихо, почти без звука, но я слышала шорох ткани. Следовала. Он уводил меня по комнате, петлял, останавливался. Я не теряла. Нашла его у окна — запах одеколона стал гуще, тёплый воздух от его тела коснулся лица, как лёгкий поцелуй.
Я мяукнула в темноту.
Он взял запястья, потянул вверх — я поднялась на колени. Его руки скользнули по плечам, и от этого прикосновения по телу прошли вспышки жара.
* * *
Это было похоже на медитацию. Или на то, чем медитация должна быть, но я никогда не умела. Когда он наконец сказал «стоп» и взял меня за подбородок, я смотрела на него снизу вверх — и лицо у меня было, наверное, очень странным. Слишком открытым. Слишком живым.
— Что ты чувствуешь? — спросил он. Это был редкий вопрос — обычно он не спрашивал.
Я мяукнула тихо. Он кивнул — разрешение говорить.
— Пусто. Хорошо пусто, — прошептала я.
— Это сабспейс, — его голос доносился словно сквозь слой ваты, мягкий и приглушённый, но от этого ещё более властный. — Вот сейчас, — слышу я его довольный шёпот. — Сейчас ты полностью моя.
И это была правда. В этом сладком, вязком забытьи, где нет времени и нет меня прежней, я принадлежала ему так абсолютно, как не принадлежала никому и никогда.
Игры усложнялись — но не в смысле сложнее, в смысле глубже.
В депривации однажды он вывел меня в сад.
Я почувствовала это по запаху раньше, чем по смене температуры — ночной воздух, трава, что-то цветочное из темноты, влажное, свежее. Повязка на глазах, беруши в ушах. Он вёл меня на поводке, медленно, давая время почувствовать землю под ладонями — прохладную, живую, немного влажную, травинки кололи кожу, оставляя лёгкое покалывание.
Трава щекотала ладони, как тысячи крошечных пальцев. Я останавливалась, нюхала — запах земли, мокрой от росы, — двигалась дальше. Его поводок вёл — кожа туго натягивалась на ошейнике, напоминая о связи.
Где-то в саду он остановил меня. Положил руку на спину — легко, как кладут знак, ладонь тёплая через латекс.
— Здесь.
Трава под коленями — мягкая, пружинящая. Ночной воздух на коже — прохладный, вызывающий мурашки. Его руки скользнули по боку, под корсет — пальцы прохладные на горячей коже. Я мяукнула тихо — вопросительно.
— Тихо. Слушай.
Я слушала — насколько могла сквозь беруши. Ночь. Ветер — лёгкий шорох в листьях. Что-то шевелилось в кустах — птица? Мир был огромным и тёмным и совсем рядом, и я была его частью — маленьким тёплым зверем в ночном саду.
Кошачьи инстинкты проснулись внезапно: вдруг захотелось поохотиться, тело напряглось, уши (под маской) навострились. Но он взял меня медленно, на траве, под открытым небом — и это было что-то первобытное, что-то, для чего нет правильных слов. Я была кошкой. По-настоящему. Не в игре, не в роли — просто существом, живущим телом, живущим сейчас, живущим здесь. Его толчки были глубокими, ритмичными, каждый входил в меня с ощущением заполненности, растяжения, где пробка усилила давление, посылая волны от ануса к влагалищу, смешивая ощущения в один пульсирующий комок удовольствия. Трава колола кожу на коленях, ветер холодил спину, а его руки сжимали бёдра, оставляя следы пальцев — горячие, властные. Я кончила с
Дочнька нравится мужикам