мягкая, кремовая, иногда с хрустящими кусочками овощей — заставляла сосредоточиться на моменте, на ощущении наполнения, на тепле, распространяющемся по желудку, по венам.
Иногда он кормил меня с руки. Маленькие кусочки, поднесённые к губам. Я брала их осторожно, стараясь не задеть пальцы зубами — хотя он иногда задерживал руку и позволял мне удержать его пальцы чуть дольше, чем нужно для еды. Его кожа была солоноватой, тёплой, с лёгкой шероховатостью, и это смешение вкуса еды с его вкусом вызывало волну возбуждения, от которой соски тверделы, а клитор отзывался пульсацией под кольцом.
— Хорошая девочка, — говорил он тогда — тихо, почти для себя.
Это «хорошая девочка» было самой питательной частью любого ужина, вызывало слёзы счастья в глазах.
Приучение к лотку пришло как естественное продолжение — он объяснил это просто, как факт: «Кошки не пользуются туалетом людей. У тебя будет свой». Лоток стоял в углу ванной — большой, с мягким наполнителем, пахнущим свежим деревом, гранулы лёгкие, шуршащие под лапами. Сначала это вызвало стыд: опуститься на четвереньках, почувствовать холодный край лотка под бёдрами, расслабиться и позволить телу сделать то, что нужно. Наполнитель шуршал под ладонями, когда я закапывала, и это движение — инстинктивное, животное — сначала жгло щеки румянцем унижения, кожа горела. Но со временем стыд ушёл, заменённый ощущением правильности: тело облегчалось, воздух становился чище, гранулы цеплялись за кожу ладоней, лёгкие, сухие, и после он гладил меня, говоря «хорошо», и это прикосновение — тёплое, одобряющее — делало всё частью ритуала, трансформируя сознание от человеческого стыда к животному принятию.
Ежедневные пробежки на четвереньках по беговой дорожке стали частью утреннего распорядка. Дорожка стояла в отдельной комнате, с мягким покрытием под коленями и ладонями, чтобы не стирать кожу — резина пружинила, амортизируя толчки. Он ставил скорость — сначала медленную, потом быстрее — и я бежала, чувствуя, как мышцы ног и рук напрягаются, пот стекает по спине под латексом, делая костюм скользким изнутри, солоноватым на вкус, если капля попадала на губы. Дыхание сбивалось, колокольчик звенел в такт шагам, пробка в хвосте двигалась с каждым толчком, посылая вспышки удовольствия через тело, смешивая усталость с возбуждением. Это было изнуряюще и освобождающе: тело горело от усилий, лёгкие жгли воздух, но после — ощущение силы, эндорфины, разливающиеся по венам теплом, мышцы ныли приятно, и его похвала когда он вытирал пот с моей шеи мягким полотенцем, касаясь кожи нежно, вызывая мурашки, доводило до эйфоричного сабспейса.
Тренировки благодарности были ежедневными: после каждой команды, после еды, после игры он говорил «поблагодари». Я училась выгибать спину — медленно, грациозно, как настоящая кошка, прижимаясь грудью к полу, поднимая зад высоко, хвост виляет в воздухе. Пробка сдвигалась, усиливая ощущение уязвимости, воздух холодил обнажённые участки кожи, и в этом положении я мяукала — низко, протяжно, чувствуя, как вибрация голоса отдаётся в груди, в матке. Его рука скользила по выгнутой спине, от плеч к бёдрам, пальцы надавливали слегка, оставляя следы тепла, и это касание — лёгкое, но властное — вызывало волну благодарности настоящей, не выученной, а рождённой из глубины, иногда переходящей в трансовый ступор, где тело замирало в позе.
Уход за телом стал ритуалом, который я не ожидала — и который изменил всё. Он нанял специалистов, и они приходили регулярно, превращая мой день в последовательность ощущений, которых Анна никогда не знала, трансформируя сознание от заброшенности к ценности.
Массажист появлялся ежедневно. Сначала обычный массаж: его сильные руки разминали мышцы, втирая масло с ароматом лаванды и сандала, скользкое, тёплое, проникающее в поры, оставляя кожу маслянистой, блестящей. Я лежала на массажном
Катенька, Как я стала сучкой моего любимого