Он сам стал медленнее. Осторожнее. Когда надевал ошейник — застёгивал тщательнее, проверял, не слишком ли плотно. Когда гладил — ладонь останавливалась на животе дольше, чем на остальных местах. Пальцы лежали плоско, прислушиваясь.
Однажды он почувствовал движение — лёгкое, почти ничто, как рыбка под поверхностью воды — и замер. Совершенно замер. Рука не двигалась. Дыхание задержалось.
Я смотрела на его лицо снизу вверх.
Там было что-то, чего я не умела назвать. Что-то очень человеческое — уязвимое, изумлённое, чуть растерянное. Не Хозяин. Просто мужчина, который только что почувствовал под ладонью чужую жизнь.
— Снежка... — сказал он. Тихо. Почти шёпотом.
Я мяукнула — мягко, вопросительно.
— Ты чувствуешь это каждый день? — спросил он.
— Мяу, — ответила я.
Он опустил голову. Долго смотрел на свою руку, лежащую на моём округлившемся животе.
И кое-что во мне тогда сместилось — не резко, не драматично. Тихо. Как кошка перекладывается на тёплое место.
Я поняла, что не страшно. Что он будет рядом. Не потому что обещал. Потому что его рука так лежала на моём животе.
* * *
IV. Молоко
Приближались роды, живот отяжелел, но Алекс адаптировал ритуалы — больше отдыха на подушках, лёгкие массажи его руками, пальцы разминали спину, вызывая вздохи удовольствия. "Беременная кошка", — шептал он, гладя округлившийся живот через латекс, его пальцы спускались ниже, растирая клитор с силой, крутили соски, вызывая капли молозива. Он сосал грудь, кусал соски зубами — боль острая, но сладкая. Я мяукала, мышцы спазмировали, живот жёстко сокращался. Его взгляд встречался с моим — полный гордости, нежности, и в этот момент я чувствовала связь: он не просто брал, он поклонялся моей плодовитости.
Поощрения усилились в интенсивности. Он входил осторожнее, чем раньше (защита плода, которого он создал), но глубоко, очень глубоко. Пробка в хвосте оставалась, усиливая ощущения — каждый толчок отзывался вибрацией внутри, матка сжималась, плод толкался. Алекс любил это — "Видишь? Мой сын согласен с тем, что ты делаешь. Мой сын хочет, чтобы его мать была счастлива... в смысле, сексуально возбуждена". Его голос был хриплым, глаза горели, и я кончала, чувствуя гордость от нашей связи, нежность к жизни внутри.
Это началось раньше, чем я ожидала.
Однажды утром, когда он снимал с меня корсет после ночи — привычным движением, сверху вниз, руки уверенные, знающие каждую пряжку, — ткань отошла и на латексе остался след. Влажный. Жемчужный.
Молозиво.
Мы оба замерли.
Он провёл пальцем по следу, потом поднял взгляд. В его глазах было что-то тёплое и немного торжественное, как бывает, когда видишь что-то, чего не ожидал, но о чём, оказывается, думал.
— Смотри, — сказал он тихо. Не мне. Скорее — себе.
Я почувствовала, как краснею. Это был один из тех стыдов, которые Снежка уже давно перестала бояться, — телесный, честный, живой. Моё тело делало что-то без моего разрешения. Готовилось. Наполнялось. Производило жизнь.
Он коснулся соска пальцем — осторожно, почти вопросительно. Капля набухла и медленно потекла по коже. Тёплая. Сладковатая. Он поднёс палец к губам.
Пауза.
— Сладкое, — сказал он. Просто. Как наблюдение.
Что-то внутри меня загорелось — не совсем стыд, не совсем гордость. Что-то первобытное и тёплое одновременно. Как будто тело отвечало на признание: да, это я, это моё, это правильно.
* * *
Ритуал пришёл сам, постепенно. Не как команда — как потребность, которую мы оба нашли.
По вечерам, когда дом утихал, он садился в своё кресло — то самое, у которого я провела столько часов, прислонившись к его ноге. Я подползала. Не потому что он говорил «иди сюда». Просто потому что грудь к вечеру становилась тяжёлой, тёплой, чуть болезненной — и
Сексопиано в оранжерее