по плечам — длинные, чёрные, влажные от снега, блестят в свете лампы. Несколько снежинок ещё таяли на них, стекали каплями на пальто.
Я поднял взгляд к лицу.
Высокие скулы, острые, породистые. Глаза — тёмные, чуть раскосые, с длинными ресницами, смотрят прямо, не отводя взгляда. Губы — полные, чётко очерченные, тронутые тёмной помадой. Кожа — смуглая, тёплая, с золотистым отливом.
— Алина, — сказала она. Голос низкий, с лёгким, едва уловимым акцентом — восточная певучесть, от которой по коже мурашки.
— Заходи, — я отступил в сторону.
Она вошла, огляделась быстрым взглядом. Прихожая, вешалка, зеркало. Скинула сапоги, оставшись в чулках — чёрных, ажурных, до середины бедра. Пальто полетело на крючок.
Под пальто оказалось именно то платье, что я видел на фотографии. Чёрное, облегающее, с глубоким вырезом, открывающим грудь. Тонкая талия, переходящая в широкие бёдра. Длинные ноги в чулках блестели в свете лампы.
— Проходи в комнату, — сказал я.
Она прошла, осмотрелась. В комнате было тепло, горел только ночник на тумбочке, за окном падал снег.
— Коньяк будешь? — спросил я, показывая на бутылку.
— Можно.
Я налил две рюмки. Одну протянул ей. Она взяла тонкими пальцами с аккуратным маникюром — тёмно-вишнёвый лак, длинные ногти. Сделала маленький глоток, не сводя с меня глаз. Провела языком по губам, снимая каплю.
— Вы один? — спросила.
— Один.
— Хорошо.
Она допила коньяк, поставила рюмку. Я достал из кармана приготовленные триста долларов, положил на столик. Она даже не посмотрела на деньги — только кивнула.
— Я в душ, — сказала она.
Она встала, прошла в ванную. Дверь закрылась, зашумела вода.
Я остался один. Посидел в кресле, посмотрел в окно на снег, прислушиваясь к звукам воды. Член в джинсах уже наливался, предвкушая. Я расстегнул молнию, ослабил давление, но снимать джинсы не стал — ещё не время.
Минут через пять вода стихла. Дверь открылась, и она вышла.
Завёрнутая в большое махровое полотенце, с влажными волосами, рассыпанными по плечам.
Она опустилась в кресло у окна. То самое, в котором я только что сидел. Закинула ногу на ногу, полотенце задралось, открывая длинные смуглые бёдра почти до самого верха. Откинулась на спинку, глядя на меня из-под ресниц.
Я встал, прошёл в ванную. Разделся, подошёл к раковине, пустил тёплую воду и просто сполоснул член — для свежести, для надёжности. Вытерся мягким полотенцем, накинул белый махровый халат — гостиничный, пахнущий свежестью. Выдохнул и толкнул дверь в комнату.
Кресло у окна было пусто. Полотенце небрежно брошено на спинку.
Я перевёл взгляд на кровать.
Она лежала под одеялом. Укрылась до самого подбородка, только тёмные волосы разметались по подушке, влажные после душа, блестящие в свете ночника. Глаза её были открыты — смотрели на меня, на халат, на мокрые волосы.
— А ты уже забралась.
— Замёрзла. Там за окном снег, между прочим.
Я стоял рядом, глядя на неё сверху вниз. Халат распахнулся на груди, член уже упирался в ткань, нагло, требовательно. Она смотрела туда и улыбалась уголком губ.
— Не хочешь вылезти? — спросил я: — Показаться?
— А надо?
— Я думал, мы не под одеялом будем. Хотелось на тебя посмотреть, как следует.
— Надо было раньше говорить, — она усмехнулась: — Теперь я уже уютно устроилась.
— Значит, придётся самому.
Я протянул руку, взялся за край одеяла у её плеча. Она не двигалась, не помогала, не мешала — просто лежала и смотрела. В глазах — всё та же лёгкая усмешка, смешанная с ожиданием.
Я потянул.
Одеяло медленно поползло вниз.
Сначала открылись ключицы — острые, с ямочками у основания шеи, кожа ещё влажная после душа, блестит в полумраке. Потом грудь — небольшая, но упругая, с широко расставленными сосками. Они
Транснациональный свинг