живой красотой, не кукольной. Одна — с тёмными, почти чёрными волосами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Другая — с каштановыми, чуть вьющимися волосами, рассыпанными по плечам. Именно каштановыми — тёплого, шоколадного оттенка, который хочется трогать.
Они заметили нашу машину. Переглянулись, и, не сговариваясь, направились к нам. Походка была плавной, уверенной, без той суетливой торопливости, с которой обычно подбегают к клиентам. Они знали себе цену.
Подошли, наклонились к окну. Я опустил стекло, и в салон ворвался холодный воздух, смешанный с запахом их духов — лёгких, свежих, не тех тяжёлых, которыми обычно пользовались девушки с Ленинского. Пахло чем-то цветочным, дорогим.
— Здравствуйте, — сказала брюнетка, чуть улыбнувшись. Голос у неё был низкий, с лёгкой хрипотцой. Глаза — тёмные, глубокие, с хитринкой. Щёки раскраснелись от мороза, придавая лицу живой, почти деревенский румянец: — Хотите повеселиться?
— А где? — спросил Володя, уже предвкушая.
Каштановая махнула рукой в сторону арки.
— Там за углом, наша компания...
Они говорили просто, без той профессиональной скороговорки, которую мы слышали у мамочек. И это подкупало.
— Выходим, — сказал я Володе.
Мы вышли из такси, попросив водителя подождать. Девушки повели нас за угол соседнего дома. Там, в небольшом тупике, стоял чёрный микроавтобус, и несколько легковых а рядом с ним — мамочка. Но другая, не похожая на предыдущих. Моложе, лет сорока, в длинном чёрном пальто с меховым воротником, с идеальной укладкой и хищным, оценивающим взглядом. Такая скорее похожа на владелицу эскорт-агентства, чем на уличную сутенёршу.
— Вечер добрый, — сказала она, окидывая нас взглядом с головы до ног. Оценила часы, обувь, куртки. Удовлетворённо кивнула: — Девушек хотите? У нас разные. По пятьдесят, по сто...
— А те две, — перебил Володя, кивая в сторону наших красавиц, которые стояли чуть поодаль, делая вид, что не слушают: — Которые сюда заманивают?
Мамочка оживилась, глаза её блеснули профессиональным интересом.
— Ой, эти... — она понизила голос до заговорщицкого шёпота: — Те дорогие, мальчики. Элита. По сто пятьдесят. Но они того стоят, поверьте.
Володя глянул на меня. Я едва заметно кивнул — оно того стоило. Сто пятьдесят за таких — даже дёшево, если подумать.
— Слушай, — Володя подался вперёд, понижая голос до заговорщицкого шёпота: — Давай по сто долларов. И тебе лично, — он вытащил из кармана бумажник, достал тысячерублёвую купюру, помахал ею в воздухе: — Наша премия. Тысяча рублей. Твоя личная, прямо сейчас. Если договоримся быстро и без лишних вопросов.
Мамочка смотрела на купюру, и в глазах её заплясали огоньки. Тысяча рублей наличными, которые не надо ни с кем делить, не проводить по бухгалтерии, не отстёгивать крыше. Чистые, живые деньги плюс её обычный процент.
— Эти девушки по сто пятьдесят обычно берут, — задумчиво протянула она, но взгляд её был прикован к тысяче: — Элита всё-таки...
— Мы не торгуемся, — перебил Володя, пряча купюру обратно в бумажник, но медленно, чтобы она успела рассмотреть: — Мы предлагаем. Двести баксов за ночь плюс твоя тысяча. Или мы едем дальше, там ещё полно групп.
Мамочка махнула рукой, сдаваясь.
— Ладно, уговорили. Только быстро, пока я не передумала. И чтобы без глупостей — девушек не обижать.
Володя достал тысячу и две стодолларовых купюр, протянул ей.
Мамочка кивнула, быстро спрятала деньги во внутренний карман пальто.
— Алёна, Лера! — крикнула она девушкам, но те и так уже подходили, наблюдая за торгом: — Подойдите!
Девушки подошли. Мамочка что-то быстро прошептала им, те кивнули — спокойно, деловито, без лишних эмоций. Видимо, не впервой такие ночные приключения. И направились к микроавтобусу.
Одна открыла боковую дверцу, другая — заднюю. Достали оттуда
Руки сами знают