там, у арки, в этих мини-юбках и на каблуках. Было уже темно, фонари светили, и вы были такие... такие красивые, что у меня дыхание перехватило. Я ещё подумал: боже, какие ноги. До сих пор перед глазами стоит эта картина.
Лера улыбнулась шире, явно довольная комплиментом.
— И что именно ты запомнил? — спросила она, чуть наклонив голову.
— Всё, — честно признался я: — Твои ноги, Лера, стройные, длинные, в этих телесных колготках, которые блестели в свете фар. Ты тогда переминалась с ноги на ногу от холода — вот так, — я попытался изобразить, но получилось неуклюже, и девушки засмеялись.
Я перевёл взгляд на Алёну.
— А у тебя, Алёна, ты стояла чуть в стороне, опираясь на одну ногу, а вторая была чуть согнута в колене, носок касался асфальта. И эта линия — от бедра, через колено, до щиколотки — она была просто идеальной. Я смотрел на твои ноги и думал: как можно быть такой красивой? Как можно так стоять, так изгибаться, так...
Я запнулся, понимая, что говорю слишком много, слишком откровенно. Но девушки смотрели на меня не с насмешкой, а с каким-то тёплым, почти благодарным интересом.
— Замёрзли мы тогда знатно, — усмехнулась Алёна, но в голосе её не было обиды: — Я думала, сейчас ноги отвалятся к чертям собачьим. Но если ты так просишь...
— Очень прошу, — подтвердил я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно убедительнее: — Это будет... это будет завершением картины. Вы без туфель — просто красивые девушки. А в туфлях — богини.
Лера уже подошла к своим туфлям, подняла их, разглядывая на свету. Чёрные, лаковые, с тонкими ремешками вокруг щиколотки и шпилькой сантиметров двенадцать, не меньше. На свету они блестели, переливались, и я представил, как эти ремешки будут обвивать её стройные ноги, как каблуки будут подчёркивать каждый мускул икры.
— Хорошая обувка, — сказала она довольно: — Мы их специально для работы взяли. Мужики тащатся, когда видят девушку на таких каблуках.
— А я о чём? — улыбнулся я.
Алёна тоже подошла к своей паре. Её туфли были чуть выше каблуком, из чёрной матовой кожи, закрытые, но с изящным вырезом, открывающим подъём стопы. На таком морозе иначе нельзя — ноги беречь надо. Но даже в этих закрытых туфлях угадывался идеальный изгиб стопы, переход от пятки к ахиллову сухожилию — то самое место, от которого у многих мужчин сносит крышу.
— Ладно, — сказала она, подмигивая мне — игриво, обещающе: — Будет вам шоу.
Девушки зашли в ванную, и через секунду оттуда донёсся шум воды, приглушённый смех и звон бокалов — прихватили с собой остатки вермута, видимо, для настроения. Иногда сквозь шум воды прорывались обрывки фраз: "А он ничего такой...", "Туфли им подавай...", "Смотри, Лерка, не влюбись..."
Я откинулся на диван, сделал большой глоток коньяка и закрыл глаза. В голове уже рисовались картинки — одна другой краше. Как они выйдут через несколько минут. Мокрые волосы, разгорячённая после душа кожа, блестящая в приглушённом свете ламп. Капельки воды, стекающие по плечам, по груди, по животу. И эти туфли. Тонкие ремешки, обвивающие щиколотки, высоченные каблуки, от которых икры становятся ещё рельефнее, а ноги кажутся бесконечными, тянущимися куда-то в бесконечность.
— Ну, ты даёшь, — усмехнулся Володя, разливая остатки коньяка по бокалам: — Прямо поэт, ей-богу. Я и не знал, что ты так умеешь комплименты раздавать.
— А ты не смотрел на их ноги, когда мы подъехали? — спросил я, принимая бокал и делая глоток. Коньяк приятно обжёг горло, разлился теплом по пищеводу.
Проводница