Володя довольно потянулся, закидывая руки за голову: — Красивые девки. Очень красивые. Таких днём с огнём не сыщешь. И мы сегодня с ними. На всю ночь. До сих пор не верится, Стас. Вот честно — не верится.
Мы помолчали, каждый думая о своём. Вода в ванной стихла. Сначала установилась тишина — такая, что слышно было только наше дыхание и тиканье часов на тумбочке. Потом — приглушённые голоса, девичий смех, звонкий, как колокольчик. Потом — шаги. Шаги босых ног по кафелю — лёгкие, быстрые.
И вдруг — цокот.
Резкий, отчётливый, как выстрелы. Цок-цок-цок по кафельной плитке в прихожей. Потом по паркету в комнате.
Сердце забилось чаще, где-то в горле.
Дверь ванной открылась, и они вышли.
Я замер, забыв про бокал в руке.
Они стояли в проёме, и свет из ванной падал на них сзади, создавая вокруг фигур золотистый ореол. Алёна — чуть впереди, высокая, стройная, с тёмными мокрыми волосами, рассыпанными по плечам тяжёлыми, блестящими прядями. Лера — чуть сзади, миниатюрная, с каштановыми кудрями, которые от влаги завились ещё сильнее, обрамляя лицо мягкими локонами.
Их кожа после душа была розовой, распаренной, блестящей — казалось, она светится изнутри. Капельки воды ещё блестели на плечах, на ключицах, стекали по груди, по животу, теряясь там, где начинались бёдра.
Но главное — ноги.
Они были в туфлях. В тех самых, на высоченных шпильках, которые делали их походку особенной — плавной, летящей, кошачьей. Тонкие ремешки обвивали щиколотки, подчёркивая их изящество. Высокие каблуки заставляли икры напрягаться, делая их ещё более рельефными, ещё более соблазнительными. Стопы изогнулись под идеальным углом, и каждый шаг отдавался цокотом, от которого внутри всё сжималось.
И больше на них не было ничего. Совсем ничего.
Я смотрел на них и не мог насмотреться, отмечая каждую деталь, каждую линию, каждый изгиб.
Алёна стояла, чуть опираясь на одну ногу — та самая поза, которую я запомнил ещё на Ленинском. Высокая, тонкая, с длинной шеей. Грудь у неё была небольшой, первого размера, но идеальной для её фигуры — аккуратные, высокие полушария с широко расставленными сосками. Соски — тёмно-розовые, сморщенные после душа, смотрели чуть в стороны, придавая груди естественную, живую форму. Тонкая талия переходила в узкие бёдра — такие бёдра бывают у моделей, когда снимки печатают в глянцевых журналах. Ни грамма лишнего, каждая линия выверена, каждая мышца подтянута. Под гладкой кожей перекатывались рельефы, но не спортивные, не перекачанные, а женственные, естественные. Она была как дорогой рисунок — каждая чёрточка на своём месте.
А рядом Лера.
Если Алёна была графикой, тонкой, чёткой, выверенной, то Лера — живописью. Тёплой, объёмной, насыщенной. Миниатюрная, но в ней не было ничего от хрупкости — только женственность, текучая, мягкая, манящая.
Грудь у Леры была больше, второго размера, и смотрелась на её небольшой фигуре просто невероятно. Тяжёлые, налитые полушария с широкими тёмными ареолами и уже напрягшимися сосками. Они чуть покачивались, когда она дышала, и от этого движения невозможно было оторвать взгляд. Талия — тонкая, но не острая, а плавно переходящая в округлые бёдра. Бёдра — широкие, настоящие, с ямочками по бокам, которые появлялись, когда она чуть поворачивалась. Между ног — тёмный, аккуратный треугольник, ещё влажный после душа.
В ней всё было гармонично, всё было в меру — и грудь, и талия, и бёдра. Такие фигуры называют "песочные часы", и глядя на Леру, я понимал, почему. Каждый изгиб отзывался где-то глубоко внутри, заставляя кровь бежать быстрее.
— Ну как? — спросила Алёна, делая шаг вперёд и останавливаясь так, чтобы свет падал на неё самым выгодным образом: — То, что просили?
Исповедь дрянного мальчишки. Часть 5.