машин за окном. Потом Лера открыла глаза, встретилась взглядом с Алёной, и они одновременно прыснули. Смех вырвался негромкий, усталый, довольный — как у людей, которые хорошо поработали и знают это.
— Ну, вы даёте, — выдохнул Володя, всё ещё разваленный в кресле, размазывая остатки по животу.
Алёна поднялась с колен, покачнулась на каблуках — ноги затекли — и, глядя на нас сверху вниз, развела руки в стороны, показывая себя всю: залитую, мокрую, раскрасневшуюся. Лера встала рядом, в той же позе, и они, переглянувшись, вдруг развернулись и, смешно растопырив пальцы, чтобы ничего не касаться, побежали в душевую. Каблуки цокали по паркету, каштановые и тёмные волосы развевались, а на их лицах, на шеях, на груди блестели белёсые потёки.
Дверь хлопнула, и через секунду оттуда донёсся шум воды, приглушённый визг и смех — они там плескались, отмывая друг друга.
Мы с Володей остались вдвоём. Он сидел, откинувшись, с закрытыми глазами, на губах блуждала улыбка. Я откинулся рядом, чувствуя, как по телу разливается та особенная, глубокая усталость, когда каждый мускул расслаблен, а в голове — только лёгкий туман и довольство.
— Ну что, брат, — сказал Володя, не открывая глаз: — Не зря мы съездили на Ленинский?
Я хмыкнул, глядя в потолок.
— Не зря.
***
Мы сидели вчетвером на диване и в креслах, голые, расслабленные после душа. Я вдруг вспомнил про мини-бар, вскочил и притащил оттуда бутылку шампанского — не самого дорогого, но приличного.
— Девочкам полагается десерт, — сказал я, открывая бутылку. Пробка выскочила с тихим хлопком, и я разлил шампанское по бокалам — им, себе и Володе плеснул ещё коньяка.
Девушки взяли бокалы, улыбаясь. Алёна откинулась на спинку кресла, длинные тёмные волосы рассыпались по плечам, грудь чуть вздымалась при каждом вздохе, и я ловил себя на том, что не могу отвести взгляд от этой картины — такая естественная, спокойная красота. Лера сидела на краю дивана, поджав одну ногу под себя, каштановые локоны падали на лицо, когда она наклонялась к бокалу, и в этих движениях было столько грации, что хотелось смотреть бесконечно. Обе пили шампанское мелкими глотками, иногда переглядывались и тихо посмеивались над какими-то своими шутками, понятными только им двоим.
Мы с Володей потягивали коньяк, говорили о всякой ерунде — о выставке, о московских пробках, о том, как хорошо, что вечер удался. Но мысли были не о разговоре. Я то и дело ловил себя на том, что мой взгляд скользит по девичьим фигурам: по плавным изгибам Алёны, по округлостям Леры, по их лицам, ещё хранящим следы недавнего веселья, по влажным после душа волосам, по блестящей коже, по тому, как шампанское пузырится в бокалах, которые они держат в тонких пальцах.
Коньяк приятно разогревал изнутри, и где-то внизу живота начало зарождаться знакомое тепло. Член, ещё минуту назад спокойно отдыхавший, шевельнулся, приподнялся, наливаясь кровью. Я не пытался это скрыть — в этом не было смысла.
Я посмотрел на Володю — в его глазах загорелся тот самый огонёк, который я знал много лет. Тот же азарт, то же предвкушение, что и в студенчестве, когда мы вместе охотились за приключениями. Он не спеша поставил рюмку на столик, повернулся к Алёне и молча взял её за руку. Просто протянул ладонь, и она, даже не глядя, поняла. Улыбнулась уголком губ, поставила свой бокал и, не говоря ни слова, подалась к нему, опускаясь на колени прямо на ковёр. Володя раздвинул ноги шире, откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза, отдаваясь ощущениям.
Алёна не спешила. Она сначала провела пальцами по его бёдрам, по внутренней стороне ног,
Монолог Проткнутого Артема