нравится, когда меня мужики трогают. А не когда сопливые, недоделанные уроды, у которых ещё молоко на губах не обсохло, лезут, куда не просят. Ты думаешь, если у меня тело реагирует, значит, я хочу тебя? Да я от вида тухлой селёдки в магазине больше возбуждаюсь, чем от твоего вида! Это рефлекс, дебил! А ты для меня – даже не селёдка. Ты – дерьмо на подошве, которое я сейчас с тебя сотру!
Она была великолепна в своей ярости. И страшна. Но Леха уже оправился. Его собственная злоба, подогретая её словами и видом её возбуждённого тела, вспыхнула с новой силой. Он оглянулся на своих приятелей, которые замерли в ожидании, потом перевёл взгляд на бледного, трясущегося Никиту.
– Слышишь, Никита? – голос Лехи стал громким, нарочито-весёлым, чтобы слышали окружающие. Несколько человек уже с любопытством поглядывали на них. – Я твою мамочку по жопе шлёпаю, как шлюху, а у неё соски встали. Видел? Вот они, торчат. Значит, ей зашло. Значит, она уже мокрая. – Он снова посмотрел на Ирину, и его лицо исказила похоть, голая и неприкрытая. – А знаешь, что будет дальше? Сейчас мы все вместе пойдём в зал. Сядем на последний ряд. Темно там. И я её, твою мамашу, прямо там, на сиденье, выебу в очко. Нагну, эту спесивую суку, и въеду в неё по самые яйца. А ты рядом сидеть будешь и смотреть!
Он сделал шаг к Ирине, его рука потянулась уже не к её ноге, а к пояснице, намереваясь обхватить и притянуть к себе. В этот момент что-то в Никите щёлкнуло. Не ярость, не отвага. Что-то более древнее, животное – панический, слепой ужас, перешедший в истерическое действие. Он не думал. Он рванулся вперёд, встав между Лехой и матерью, его тщедушное тело стало барьером.
– Нет... – выдавил он, и его голос дрожал, как лист на ветру. – Отстань.
Наступила секунда ошеломлённой тишины. Даже Ирина, казалось, была поражена. Леха смотрел на него, его лицо сначала выражало недоумение, потом медленно расплылось в широкой, блаженной улыбке. Это было именно то, чего он ждал.
– Ого! – протянул Леха. – лошок зашипел. Мамочку защищать решил? Это мило. – Он легко, почти небрежно, оттолкнул Никиту в сторону, так что тот едва удержался на ногах, врезавшись плечом в стену. – Но не волнуйся. Я её не сломаю. Я её просто... хорошенько проучу. За высокомерие. Покажу, где её место.
Ирина, тем временем, пришла в себя. Её ярость не утихла, но в ней появились новые, странные нотки. Она смотрела на Никиту, втиснутого в стену, на его перекошенное от страха лицо, потом на Леху, который уже повернулся к ней, готовый действовать.
Внезапно Никита вернулся в реальность. Сработал будильник. «Ах, уроки, точно...» - подумал он про себя, и встав с кровати, направился к портфелю.
Квартира погрузилась в тяжёлую, звенящую тишину после того, как Никита сел за стол делать уроки.
– Никита! – её голос, резкий и властный, прорезал тишину. – Иди сюда!
Он поплёлся, чувствуя себя псом на поводке. В спальне пахло её духами, табаком и чем-то новым – резким, медицинским запахом. Ирина стояла спиной к нему, уже сняв водолазку и юбку. На ней были только те самые чёрные стринги. На кровати лежали: бутылка с бесцветной жидкостью (лосьон, как он понял) и маленькая баночка с вазелином.
– Смотри, – сказала она, не оборачиваясь, и её голос был лишён эмоций, буднично-деловитым. – До полуночи пара часов. Надо подготовить поле боя. Иначе этот дебил мне всё порвёт, и потом ходить не смогу. А мне, между
Военные постояльцы