жест, этот немой вопрос «где бы прикурить?» был частью её образа – вечно неудовлетворённой, вечно ищущей какую-то отдушину.
Парни продолжали свой тихий, мерзкий консилиум, уже не стесняясь. Фразы «раком бы её...», «жопа – огонь», «наверное, шлюха ещё та» висели в воздухе, как запах несвежей рыбы.
Никита стоял, сжимая ручки пластиковой корзинки до побеления костяшек. Его сердце колотилось где-то в горле. Скажи что-нибудь, – умолял он себя мысленно. Хоть слово. Хоть какое-нибудь «прекратите». Хотя бы обернись и посмотри на них с укором. Но его тело не слушалось. Оно было сковано старым, детским страхом – страхом привлечь к себе внимание, стать мишенью. Он был невидимкой. Невидимка не вступает в конфликты.
Ирина, наконец, нашла мелочь и расплатилась. Кассирша протянула ей сдачу и чек. Только тогда, взяв пакет и повернувшись к выходу, Ирина скользнула взглядом по хихикающим парням. Взгляд был пустым, отстранённым, будто она смотрела на мешки с мукой. Затем она толкнула локтем Никиту, заставив его двинуться с места.
– Пошли, – буркнула она, и в её голосе не было ни капли того игривого яда, что был у подъезда. Была лишь усталая раздраженность. – Чего уставился, как баран? Не обращай внимания на этих пидоров. От безделья кора головного мозга в яички спускается, вот и несут хуйню.
Они вышли на улицу. Холодный ветер ударил в лицо. Позади, из магазина, донесся сдавленный, но ликующий хохот. Парни, видимо, сочли её уход за подтверждение своей «победы», своей мужской состоятельности.
Никита шёл рядом, неся самый тяжёлый пакет. Его душила ярость. На кого? На этих уродов? На мать, которая лишь отмахнулась? На себя, самого, на свою трусость?
– Мам... – выдавил он, сам не зная, что хочет сказать.
– Что «мам»? – отрезала она, закуривая на ходу. Дым тут же унёсся ветром. – Учись фильтровать, сынок. Мир – дерьмо. В нём полно таких вот гандонов с пустой башкой и зудящим хером. Будешь на каждого реагировать – с ума сойдешь. Или, того хуже, в обиженку превратишься. А я обиженных не люблю. Они воняют слабостью.
– Но они... про тебя...
– А мне похуй, что они про меня говорят, – холодно и четко произнесла она, остановившись и выпустив струю дыма ему в лицо. Её глаза, серые и острые, как лед, впились в него. – Понимаешь? Совсем, абсолютно, нахуй не сдалось. Пусть говорят. Пусть смотрят. Я не от их слов худею или толстею. А вот ты... – она ткнула пальцем с длинным ногтем ему в грудь, – ты от их слов скукоживаешься, как мокрый котёнок. Вот это – позор. Это – слабость. Меня не унижают их слова, сынок. Меня унижает твоя реакция на них. Ты, блять, своим видом подтверждаешь их правоту. Будто и вправду они могут что-то решить. Так что завязывай с этим. Иди с поднятой головой. Или я сама тебе её оторву и в жопу засуну, чтобы не позорил.
Она развернулась и пошла дальше, её джинсы страстно облегали мощные, упругие ягодицы, которые так восхищали и возбуждали тех самых «гандонов». Для неё это было оружием. Для него – вечным источником стыда. И в этот момент, глядя на её удаляющуюся спину, Никита впервые с жуткой, леденящей ясностью осознал пропасть между ними. Она жила в одном мире – жестоком, грубом, физическом, где всё решали сила, наглость и презрение. Он – в другом, хрупком, где ранили слова, где главным было – не выделяться, не провоцировать. И она всеми силами пыталась вытащить его в свой мир, ломая через колено. Не из любви. Из какого-то своего, извращенного принципа.
Какао