глубоко засунутыми в её анус. Тишину нарушало только их неровное дыхание.
Прошла минута. Две. Мышцы вокруг его пальцев постепенно, очень медленно, начали расслабляться. Напряжение спадало, уступая место другому ощущению – не столько боли, сколько глубокому, непривычному наполнению.
– Теперь... – голос Ирины был приглушённым, но твёрдым, –. ..шевели. Очень медленно. Вместе. Как будто... расширяешь.
Никита начал двигать пальцами. Движение было по-прежнему очень тугим, но теперь уже не таким сопротивляющимся. Его пальцы скользили внутрь и наружу на пару сантиметров, раздвигая упругие, податливые стенки. Он чувствовал, как они обхватывают каждый сустав, как внутренняя поверхность, невероятно гладкая и горячая, ласкает его кожу. Каждое движение вглубь встречало чуть больше пространства, но затем, на обратном пути, мышцы снова мягко сжимались, словно целуя его пальцы на прощание.
Ирина начала тихо, прерывисто дышать. Её бёдра стали слегка подрагивать в такт его движениям. Она не стонала, но время от времени издавала короткие, хриплые выдохи, когда он входил особенно глубоко.
Её слова, похабные и одобряющие, ударили в Никиту с новой силой. Его член, и так тугой, будто готовый лопнуть, пульсировал в унисон с движениями его пальцев внутри неё. Безумие ситуации накрывало его с головой: он, её сын, готовил её анус к тому, чтобы туда вошёл другой мужчина. И делал это с такой тщательностью, с таким погружением в процесс, что это уже переставало быть просто помощью. Это становилось актом.
– Мам... – услышал он свой собственный, хриплый, чужой голос. – А может... для тренировки... япопробую... хуй вставить в тебя?
Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Даже её дыхание замерло. Его пальцы внутри неё тоже застыли.
Потом Ирина резко дернулась. Её тело напряглось, ягодицы сомкнулись, с силой вытолкнув его пальцы наружу с влажным, неприличным чпоком.
Она перекатилась на бок, а затем села на кровати, отстраняясь от него. Её лицо, секунду назад расслабленное и отрешённое, теперь исказила гримаса яростного, ледяного презрения.
– Ты что, блять, совсем ахуел?! – прошипела она, и каждый звук был как удар хлыста. – Хуй вставить?! Ты про какой хуй, сопляк, говоришь? Про свой писюн-спичку, который от одного прикосновения уже, наверное, мокрый? Ты? В мою жопу? Да ты, мелкий пездюк, вообще себе цену не знаешь!
Она встала с кровати, её грудь тяжело вздымалась под чёрным бюстгальтером. Маслянистые, блестящие ягодицы напряглись.
– Ты думаешь, раз ты пару пальчиков засунул, ты уже освоился? Что ты теперь имеешь право? Да пошёл ты нахуй, Никита! Ты здесь только для того, чтобы помочь и потом секундомер включить! Ты – зритель! Статист! Ничтожество, которое даже в порно не смотрит ничего сложнее миссионерской позы! А я, между прочим, готовлюсь к реальному мужчине, у которого, возможно, хуй в два раза больше чем у тебя! Какая нахуй тренировка с тобой? Ты что, пробку от шампанского мне имитировать собрался? Иди нахуй!
Она говорила быстро, яростно, её матерные тирады хлестали его, как град. Никита отпрянул, его лицо горело от стыда и унижения. Его собственная эрекция, казалось, скукожилась и умерла под этим потоком брани.
– Всё, – отрезала Ирина, тяжело дыша. – Концерт окончен. Ты свою грязную работу сделал. Спасибо, кстати. Жопа теперь действительно в тонусе и готова. А теперь – вали из моей комнаты. Нахуй. Иди в свою конуру и жди. Чтобы в двенадцать я тебя уже видел с секундомером, а не с тупым, испуганным лицом. Понял?
Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его пальцы, всё ещё липкие от вазелина и её внутренней влаги, бессильно повисли вдоль тела.
Панель. Машка. (ч.11) (Отрывок)