шумит. Картина была нарисована слишком ярко, слишком отчётливо. Он видел это. Каждый день. Унижение, растянутое на недели.
– И что? – выдохнул он. – Тебе... всё равно?
Ирина посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. Потом потушила электронную сигарету, отложила её в сторону.
– Мне похуй, Никита, – сказала она тихо, но так, что каждое слово прозвучало, как приговор. – Совсем похуй. Если хуй большой – ну, и пускай натягивает жопу. Терпеть недолго. Больно – да, будет. Противно – возможно. Но ощущения... интересные. А сосать... – она слегка пожала плечами, и кружева бюстгальтера скользнули по её смуглой коже. – Утренний минет ещё ни одной бабе не помешал. Разбудит получше кофе. Освежит. Да и практика никогда не бывает лишней. Так что не парься. Выиграю я – мы с тобой посмеёмся над этим кретином. Проиграю – ну, значит, месяц поработаю ртом и очком. Жизнь не кончится.
Её цинизм был ледяным и абсолютным. В нём не было ни капли стыда, ни тени сомнения. Она говорила о своём теле, о своей заднице и рте, как о инструментах, о рабочих инструментах, которые можно использовать, а потом вытереть и забыть. И это было страшнее любой истерики.
Никита молчал. Что он мог сказать? Его моральные упрёки разбивались об эту броню пофигизма, как стеклянные шарики о бетон.
Ирина поднялась с кровати. Она подошла к шкафу, достала оттуда что-то шёлковое, чёрное – короткий, облегающий халатик, больше похожий на пеньюар. Накинула его на плечи, но не стала завязывать. Полы распахнулись, открывая бюстгальтер, стринги и всю ту величественную, маслянистую плоскость её живота и бёдер.
– Время-то идёт, – заметила она, глядя на часы на тумбочке. 23:41. – Скоро звезда придёт. Ты готов к своей роли? Секундомер взял?
Он кивнул, не в силах говорить.
– Запомни, – её голос стал жёстким, командным. – Ты стоишь рядом. Но не ближе, чем на метр. Ты смотришь. Ты считаешь. Как только он кончит – ты кричишь время. Громко и чётко. Если пятнадцать минут не прошло – мы выиграли. Если прошло –... ну, ты в курсе. Всё, что будет происходить – не твоё дело. Не стони. Не отворачивайся. Ты – свидетель. Нейтральный. Понял?
– Понял, – выдавил он.
– И ещё. Если у него с первого раза не получится – ну, там, перевозбудился, не встал – время всё равно идёт. Пари – на пятнадцать минут в жопе. Если он за эти пятнадцать минут не сможетеё трахнуть – это его проблемы. Мы выиграли. Так что следи.
Она говорила это со знанием дела, как опытный рефери на подпольном бою. Никита снова кивнул. Его разум пытался обработать эти чудовищные правила, но они увязали, как в трясине.
Ирина прошлась по комнате, поправляя складки на халате. Она была не просто возбуждена – она была собрана. Сфокусирована. Как хищница перед прыжком. Её волнение было не нервным, а рабочим, почти спортивным.
– Страшно? – вдруг спросила она, остановившись перед ним.
Он пожал плечами. Да, было страшно. Но не так, как раньше. Теперь страх был смешан с чем-то другим – с болезненным любопытством, с грязным предвкушением, с жгучим желанием увидеть. Увидеть, как эта женщина, его мать, будет унижена. Или, наоборот, как она унизит другого. Оба исхода казались одинаково порочными и одинаково притягательными.
– Нормально, – пробормотала она, как будто отвечая на его невысказанные мысли. – Всё первый раз бывает. И последний, надеюсь.
Она отошла к окну, отодвинула край шторы, посмотрела вниз, на тёмный двор. Никита видел её профиль – решимый подбородок, прямой нос, губы, сжатые в тонкую линию. В её позе была
Вторая встреча