Никита развернулся и почти выбежал из комнаты, хлопнув дверью. Он прислонился к стене в коридоре, его сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди. За дверью он услышал, как Ирина тяжело опустилась на кровать, затем – шуршание, словно она вытирала остатки масла полотенцем.
Никита стоял в коридоре, прислонившись горящим лбом к прохладной стене. За дверью спальни царила тишина, но он чувствовал её – густую, липкую, заряженную тем, что только что произошло. Его член, пристыженный и смятый её яростью, всё ещё пульсировал тупой, навязчивой болью незавершённости. Но под ней, глубоко внутри, тлел уголёк другого чувства – возбуждения. От той невероятной тесноты, которую он ощутил. От её реакции. От всей этой безумной, похабной реальности.
Он слышал, как она двигается за дверью. Шуршание полотенца. Лёгкий стук, возможно, банки с вазелином. Потом – звук открывающегося шкафа, шелест ткани. Она одевалась. Или, может, наоборот, выбирала что-то особенное для... него.
Время, казалось, сжалось в тугой, тягучий комок. Он украдкой глянул на часы в телефоне. 23:32. Оставалось меньше получаса. Двадцать восемь минут. Его сердце ёкнуло.
Он не мог просто стоять здесь. Не мог пойти в свою комнату и ждать, как послушный пёс. Вопросы, грязные и жгучие, роились в голове, вытесняя стыд. Он медленно оттолкнулся от стены и, почти не дыша, придвинулся к её двери. Она была неплотно прикрыта. Он заглянул в щель.
Ирина стояла перед зеркалом в полный рост, спиной к нему. На ней уже не было ничего, кроме чёрного кружевного бюстгальтера и таких же стрингов, но других – ещё более откровенных, почти невесомых. Она изучала своё отражение, а точнее – свою задницу. Её руки скользили по маслянистой, всё ещё блестящей коже ягодиц, ощупывая и оценивая. Она слегка приседала, поворачивалась боком, выгибала спину, заставляя мышцы напрягаться и играть под кожей. Это был не самолюбующийся ритуал, а инспекция. Осмотр товара перед продажей. Или оружия перед боем.
– Мам? – его голос прозвучал хрипло и неуверенно.
Она не обернулась, лишь встретила его взгляд в зеркале. Её глаза были тёмными, нечитаемыми.
– Чего? Не нагляделся? – её тон был спокойным, почти усталым, без прежней ярости.
Он переступил порог, чувствуя себя нарушителем. Воздух в комнате был густым от запахов – её духов, табака, масла, вазелина и того особенного, женского запаха, который теперь был для него не просто абстракцией.
– Осталось... полчаса, – пробормотал он.
– Я в курсе, – она наконец отвернулась от зеркала и села на край кровати, доставая пачку сигарет и электронную зажигалку. – Чего хочешь? Просто констатировать факт?
Никита замер посреди комнаты. Его взгляд упал на банку с вазелином, стоящую открытой на тумбочке. На смятое полотенце с масляными пятнами. На её тело, такое близкое и такое недоступное.
– А... что если он продержится? – выпалил он наконец, и сам удивился своей наглости. – Все пятнадцать минут?
Ирина затянулась, выпустила струйку пара. Уголок её губ дрогнул в подобии усмешки.
– Да хуй там плавал, – отрезала она грубо. – Прожить пятнадцать минут в этой дырочке? Он? Этот сопляк? Ты же сам видел, какая у меня жопа. Тугая. Мышцы, как стальные канаты. Я ими орехи дробить могу, не то что хлипкий хуёк какого-то хвастунишки. Он туда сунет – она его зажует, как удав кролика. Захватит, сожмёт – и через две, максимум три минуты он уже будет хныкать и брызгать, как пацан на первом разе. Всё.
Её слова, такие вульгарные и уверенные, обжигали. Никита почувствовал, как по его спине пробежал холодок, но внизу живота что-то ёкнуло, теплое и предательское.
Пляж. Мое первое подчинение