управлять надо уметь, а ты, я смотрю, управляешь только языком.
Леха засверкал глазами. Он чувствовал, что зацепил её, задел за живое её азартную, рискованную натуру.
– Договорились! – почти выкрикнул он. – Но это ещё не всё! – Его взгляд, полный злобного торжества, переметнулся на Никиту. – Ты, ботан, всё это будешь видеть. И не только видеть. Сегодня в 00:00 я буду ебать твою мамочку в жопу, как я всегда и говорил. А после того, как я выиграю оба пари... эта соска будет делать мне утренний минет, пока ты, сопляк, будешь собирать мне портфель и делать за меня уроки. Понял, тюфяк?
Никита почувствовал, как его лицо заливается жгучим стыдом. Он опустил глаза, не в силах вынести этот взгляд. Но внизу живота, предательски и постыдно, что-то дрогнуло, отозвалось тёплой, липкой волной.
Ирина фыркнула, но не стала ничего возражать. Она лишь покачала головой, и в её глазах читалось странное сочетание презрения и азарта. Ожидания.
– Говна ты кусок, Лёха, – произнесла она уже спокойнее, почти буднично. – Но ладно. Игра так игра. Напоминаю, сегодня в двенадцать ночи. У меня дома. Мой сын будет с секундомером. Всё будет честно. А теперь проваливайте с моих глаз, а то меня тошнит уже от вашего малолетнегонапряга.
Леха ухмыльнулся во весь рот, довольный собой. Он бросил последний, влажный, похотливый взгляд на Ирину, уже представляя, как эта самая жопа будет принимать его. Он толкнул локтями остолопевших Видька и Семёна, и они, пошатываясь, начали отходить, растворяясь в толпе.
Когда они скрылись из виду, напряжение в воздухе не спало, а лишь сменилось другой, более тяжёлой и липкой тишиной.
Они молча шли оставшийся путь. Никита чувствовал, как у него подкашиваются ноги, в ушах звенело. Он слышал этот разговор, каждое слово, каждую похабщину, но его сознание отказывалось это принимать. Это был сон. Кошмар. Мать только что... назначила свидание... его обидчику... чтобы тот... Он сглотнул комок тошноты.
Дома Ирина первым делом скинула куртку и направилась к холодильнику за банкой какого-то энергетика. Открыла с шипением, сделала большой глоток.
– Ну что, сынок, – сказала она, обернувшись к нему, всё ещё стоящему в прихожей, как истукан. – Вечер будет интересный. Ты у меня главный по хронометражу будешь.
– Че... что? – выдавил из себя Никита.
– Ну как что? – она подошла к нему, и от неё пахло сигаретами, дешёвым парфюмом и этой сладковатой отравой из банки. – Стоять будешь рядом. С секундомером. Засекать время, пока он меня... ну, ты понял, да? Пока он в жопу меня ебать. Считай, лабораторная работа по биологии, – она усмехнулась, и в её глазах не было ни капли смущения, только холодный, расчётливый азарт. – Главное – точно засеки. Если проёбышься – пиздец тебе. Понял?
Никита молча кивнул. Слова застряли у него в горле. Он кивнул, потому что не мог сделать ничего другого. Его мир, и без того шаткий и хрупкий, окончательно рухнул, превратившись в какую-то сюрреалистичную, грязную, похабную картину. А в центре этой картины была она. Его мать. С холодными глазами и ухмылкой на губах, назначающая время для собственного унизительного пари, в котором ставкой было... его спокойствие? Её гордость? Или что-то совсем иное, о чём он боялся даже думать?
Ирина, удовлетворённая его молчаливым согласием, хлопнула его по щеке – не ласково, а как бы ставя печать, метку.
– Умница. А теперь иди, уроки доделывай. Или там, в своей комнате, потренируйся секундомер включать. Чтобы не опозорил.
Она ушла в гостиную, громко включив телевизор. Никита остался стоять в прихожей, глядя в пустоту. Где-то за стенами этой квартиры
Теперь я Би(часть 2)