Королева суккубов, — сказала она хрипло, — верит в справедливость.
Она слезла с его лица. Быстро, ловко, несмотря на свои огромные габариты. И прежде чем Кирилл успел сообразить, что происходит, она уже нависала над ним — сверху, сжимая в руке его возбужденную плоть.
— Ты заслужил один, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Тоже.
И насадилась.
Кирилл задохнулся. Воздух вышибло из легких одним мощным толчком. Потому что теснота была невероятной — такой, какой он не испытывал никогда в жизни. Жар — обжигающий, плавящий, текучий. И стены — живые, пульсирующие, сжимающие его со всех сторон.
Тетя Ася замерла на секунду, давая ему привыкнуть. Потом начала двигаться — медленно, глубоко, ритмично. И Кирилл чувствовал каждое движение, каждое сокращение ее внутренних мышц.
— Чувствуешь? — выдохнула она, чуть наклоняясь к нему, так что ее тяжелые груди коснулись его груди, а металлические штанги в сосках — его кожи. — Это мышцы. Я их качала. Точно так же, как и все остальные.
Она сделала особо глубокое движение, и Кирилл застонал в голос.
— Нет мужчины, — прошептала тетя Ася ему на ухо, продолжая двигаться, — который продержится долго. Ни одного. Прости.
Она ускорилась. И Кирилл почувствовал, как волна наслаждения накрывает его с головой, унося прочь остатки мыслей, страхов, сомнений. Осталось только тело. Ее тело. Ее жар. Ее пульсирующие, тренированные, идеальные мышцы.
— Не бойся кончить, — прошептала Ася, и ее голос, низкий, вибрирующий, проник прямо в мозг, минуя уши. — Я не забеременею. Ты даже не представляешь, какой это кайф — получить твое семя.
Ее губы — эти пухлые, налитые, неестественно красивые губы — прижались к его уху. Он чувствовал их жар, их влажность, их нечеловеческую мягкость.
— Оно такое горячее, — выдохнула она, и каждое слово отдавалось пульсацией где-то в затылке. — Я чувствую его как выстрел. Как теплоту, которая разливается внутри.
Она начала двигаться быстрее. И в какой-то момент Кирилл почувствовал, как ее внутренние мышцы перестали просто сжиматься — они пошли волной. Одна за другой, ритмично, мощно, словно внутри нее работал идеально отлаженный механизм.
— Королева суккубов, — выдохнула Ася, и в голосе ее слышалась улыбка, — атакует вавилонским массажем.
Волны нарастали. Кирилл чувствовал, как сознание начинает уплывать — красками, звуками, мыслями. Осталось только это тело, этот жар, эти пульсации, засасывающие его в темноту.
Он был уже на грани. Еще секунда — и провал.
И вдруг — стоп.
Ася замерла. Мышцы расслабились. Движения прекратились. Тишина повисла в номере, нарушаемая только их тяжелым дыханием.
Кирилл открыл глаза, не понимая, что происходит. Сознание медленно возвращалось, но мысли путались. Почему? Зачем? Что случилось?
Ася смотрела на него сверху вниз. В ее глазах плясали чертики.
— Самый кайф, — сказала она медленно, смакуя каждое слово, — это когда ты вот-вот... вот прямо сейчас... и потом — нет.
Она улыбнулась. Широко, пугающе, великолепно.
— А потом...
Ее мышцы сжались.
Не просто сжались — стиснули его со всех сторон с такой чудовищной силой, словно внутри него захлопнулся стальной капкан.
Кирилл увидел темноту. Абсолютную, непроницаемую черноту, в которую он провалился без остатка. Сознание выключилось — вышибло одним мощным толчком наслаждения, боли, восторга и ужаса одновременно.
Сквозь эту темноту, сквозь вату, забившую уши, пробивался голос тети Аси. Словно издалека. Словно из другого измерения.
— Знаешь, в древности... у них были храмы... храмы проституции... — голос плыл, то приближаясь, то удаляясь. — Богини любви... Каждая женщина должна была... продать себя... хотя
И куда же ей было деваться