из самой глубины ее тела. И влага. Соки, которые начали течь, заливая его подбородок, шею, простыни.
— Да-а-а... — выдохнула тетя Ася, запрокидывая голову. Ее руки вцепились в спинку кровати, мышцы спины перекатывались под татуировками, груди тяжело колыхались в такт дыханию. — Вот так... Кирюша... вот так...
Она не кричала. Она постанывала низко, глубоко, грудью — и в этих стонах слышалось не просто удовольствие, а облегчение. Словно она ждала этого момента целую вечность.
Мышцы ее ног пульсировали, сжимая его голову все сильнее. Кирилл чувствовал себя в ловушке — но в самой сладкой ловушке в своей жизни. Он продолжал сосать, создавать вакуум, работать языком, и чувствовал, как с каждым движением жар становится все сильнее, а соков — все больше.
— Слушай... — выдохнула тетя Ася сверху, и голос ее дрожал. — Слушай меня, Кирюша... мне не нужно много... правда...
Она качнула бедрами, прижимая его лицо еще плотнее.
— Пару раз... — ее голос сорвался на стон. — Ну может... может раза три... не больше...
Она замерла на секунду, собираясь с силами.
— Я не останусь в долгу, — прошептала она. — Обещаю. Просто... так сложилось. Сегодня... мне нужно. Очень нужно. Ты даже не представляешь, как мне нужно.
Она снова начала двигаться, насаживаясь на его рот, и Кирилл чувствовал, как ее соки заливают его лицо, как дрожат ее бедра, как напрягаются мышцы живота. И где-то глубоко внутри, под слоем страха и удивления, росло странное, пьянящее чувство — чувство власти над этим невероятным, пугающим, прекрасным существом.
Кирилл обнимал ее тело, чувствуя, как его руки скользят по гладкой, разгоряченной коже. Он сам не заметил, как одна его ладонь легла на живот — туда, где у обычных женщин бывает мягкость, где можно утонуть пальцами в теплой плоти.
Здесь не было ничего. Только сталь.
Пальцы нащупали рельефные пластины пресса — твердые, отчетливые, каждая на своем месте. Между ними — глубокие ложбинки, в которых блестела влага. Кирилл провел рукой ниже, чувствуя, как мышцы напрягаются под его прикосновением. Ни грамма жира. Только чистая, сухая, выточенная годами мускулатура.
Тетя Ася перехватила его руку, прижала к своему животу, заставляя ощутить каждый кубик.
— Нравится? — выдохнула она, и в голосе ее слышалась гордость. — Я специально сушилась перед отдыхом. Два месяца на одной куриной грудке и огурцах. Ни капли масла. Ни грамма углеводов после шести.
Она усмехнулась, и в этом смешке послышалось что-то почти человеческое.
— Чтобы сейчас приехать сюда и жрать все, что хочется. И не бояться потерять форму. Потому что форма — она вот здесь, — она постучала пальцем по его руке, все еще лежащей на ее прессе. — Ее уже не потеряешь. Она навсегда.
Кирилл хотел что-то сказать, но не успел.
Тело тети Аси дернулось. Выгнулось. Мышцы живота напряглись так, что его пальцы чуть не выскользнули из ложбинок между кубиками. Из ее горла вырвался низкий, вибрирующий стон — не крик, нет, а глубокий, грудной звук, который, казалось, шел из самой земли.
Она кончала.
Долго. Тягуче. Сотрясаясь всем своим огромным телом, сжимая его голову бедрами так, что Кирилл на мгновение испугался, что потеряет сознание. Ее соки хлынули с новой силой, заливая ему лицо, и он чувствовал, как пульсирует под его языком этот увеличенный химией бугорок, как бьется в нем каждая жилка.
А потом она обмякла.
Всего на секунду. Перевела дыхание. И посмотрела на него сверху вниз — с высоты своего роста, своей силы, своей нечеловеческой природы.
Идеальный момент