Горячая вода обрушивается на меня, но не смывает ничего.
Стою под струями и прокручиваю в голове всё, что произошло за последние двадцать минут. Кошмар. Такаши, который мне всегда нравился — его тёплые глаза, мягкая улыбка. Как он входил в меня, шептал «ты мне нравишься», как меня трахали сразу трое, как меня перетаскивали на сиденье и использовали, как полную шлюху. А потом… его лицо превратилось в уродливое. И я кончила от этого. В своей кровати. Громко. Грязно.
«Что со мной происходит?.. Я всегда была нормальной. Утром под душем — тихий, быстрый оргазм, и всё. Это был мой маленький секрет. А теперь… теперь я мастурбирую, представляя групповое изнасилование. Я кончила от того, что меня растягивали, заполняли, заставляли. От того, что Такаши — хороший Такаши — трахал меня против воли. Я… я хотела этого? Нет. Нет! Я ненавижу себя. Я отвратительная. Я уже не та Мика, которая вчера просто ехала в поезде. Я сломалась. За один день. За один вечер. И самое страшное… мне мало».
Возбуждение не ушло. Оно только усилилось. Клитор пульсирует, внутри всё ноет и течёт. Пальцы сами скользят вниз — я тру себя яростно, засовываю три пальца, потом четыре. Но этого мало. Хочется глубже. Грубее. Как в кошмаре. Как когда меня разрывали.
Смотрю на полочку. Баллон папиной пены для бритья. Толстый. Холодный. Металлический. Рука тянется сама.
«Я сошла с ума… я не могу… это уже не я…» — шепчу я, но уже сажусь на край ванны, раздвигаю ноги и прижимаю холодный носик к входу. Он входит тяжело — растягивает меня сильнее, чем любой член из сна. Холодный металл скользит внутрь, давит на стенки, заполняет полностью. Я начинаю двигать им — сначала медленно, потом жёстче, быстрее, ударяя им в самую глубину. Другой рукой яростно тру клитор. В голове снова вагон: Такаши входит первым, другие мужчины держат меня, трахают в рот, в попу, везде. Я плачу и стону одновременно.
Оргазм бьёт как молния. Тело выгибается, спина бьётся о кафель, ноги сводит судорогой. Я кончаю так сильно, что из меня вырывается сдавленный крик. Внутри всё сжимается вокруг баллона, сок брызжет, смешивается с водой. Я держу его глубоко, не вынимая, и дрожу.
А потом… приходит истерика.
От которой сползаю на пол душевой, садясь, подтягиваю колени к груди. Баллон всё ещё внутри — холодный, тяжёлый, растягивающий меня до боли. Я не могу его вынуть. Просто сижу под шумом воды и плачу. Настоящие, громкие, разрывающие рыдания. Тело сотрясают судороги — я обхватываю себя руками, но плач не останавливается.
«Я… я трахала себя баллоном от пены… в душе… в своей собственной квартире… Пока родители только что ушли на работу. Я кончила от этого. Я хотела, чтобы было больно. Я хотела, чтобы было как в кошмаре. Я уже не могу остановиться. Я ненавижу себя. Я ненавижу своё тело. Я ненавижу то, что мне нравится, когда меня используют. Такаши… если бы он узнал, что я кончила, представляя, как он меня насилует… Я грязная. Я уже не человек. Я просто… дырка. И завтра в поезде будет хуже. Они сказали “продолжим”. А я… я уже сломалась сама. Без них. Я боюсь. Я так боюсь, что завтра мне уже не захочется сопротивляться. Что я сама… захочу, чтобы они сделали ещё хуже. Что я уже никогда не стану прежней».
Вода льётся на меня, смывает слёзы, но не смывает стыд. Баллон всё ещё глубоко внутри — холодный, чужой, напоминающий о каждом толчке. Я сижу на полу и рыдаю под шум душа, потому что только
Аз есмь понедельник и смерть