были благодарны за то, что у нас было. И вот её отобрали и дали эту.
Она вздохнула глубоко, почти судорожно.
— Мы один раз уже потеряли всё. Поэтому давай не повторим эту ошибку. Давай ценить то, что у нас есть сейчас. Мы должны быть благодарны за еду — вкусную и горячую, которую он нам приносит каждый день. За то, что мы в тепле и чистоте. За эту книгу с позами, которую он нам принёс. За то, что мы вместе. За то, что он нас ебёт и заливает сперму в наши дырочки.
Эмили замолчала на мгновение, и в её глазах мелькнула та самая тёмная, развратная искорка.
— Помнишь те первые фотографии, которые он нам показывал? — Эмили хмыкнула, и в этом звуке смешались презрение и горькая ирония. — Там маму и сына ебали во все дырочки, а у них были такие постные, отстранённые лица. Они просто терпели, как тяжёлую повинность.
Она протянула руку вниз, между их сплетённых тел, и её пальцы сомкнулись на его члене. Медленно, дразняще, она провела по всей длине, чувствуя, как он мгновенно твердеет в её руке.
— Они так и не оценили то, что у них было, — добавила она, глядя ему в глаза. — А мы должны ценить это.
Она направила головку к своей уже готовой влажной дырочке и медленно, смакуя каждое мгновение, ввела его в себя до самого основания.
Том обнял её за плечи, притягивая ближе, и начал двигаться в ней навстречу её движениям — медленно, глубоко, в такт. Их губы встретились. Они целовались долго, не разрывая связи, пока их тела продолжали своё ритмичное движение — единое целое, мать и сын, сплетённые в этом вечном, извращённом единстве.
Когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша, Эмили улыбнулась.
— А вот, кстати, и миссионерская поза, — сказала она, чуть покачивая бёдрами. — Только женщина сверху.
Они ебались — долго, медленно, смакуя каждое движение, каждое прикосновение. Свет в бункере уже переключился в режим ночного освещения, тусклые красноватые лампы сменили дневной яркий свет, погружая камеру в полумрак, но мама и сын продолжали. Остановиться было невозможно — их тела уже не принадлежали им, они существовали только в этом бесконечном, замкнутом круге проникновений, оргазмов.
Наконец, когда силы окончательно иссякли, когда каждый мускул ныл от перегрузки, они просто замерли в очередном слиянии, не в силах даже разомкнуться. Мыться уже не было сил, вода в кране казалась недостижимой роскошью, на которую не осталось энергии.
Том, собрав последние остатки сил, развернулся, лёг головой на бедро матери, полностью покрытое её смазкой и его спермой — липкое, влажное, горячее. Его губы нашли её клитор, прильнули к нему, а кончик носа оказался прямо между раскрытых, припухших малых половых губ, вдыхая этот пьянящий, родной запах. Он успел только взять её клитор в рот, и нежно посасывая, сразу провалился в глубокий, беспамятный сон.
Эмили почувствовала, как его дыхание стало ровным, как его губы замерли на ней, и сама, не в силах больше бороться с усталостью, закрыла глаза. Её рука автоматически легла ему на голову, пальцы зарылись в спутанные, мокрые волосы, и она тоже уснула — в липкой, влажной, пахнущей сексом темноте их убежища.
Утром Эмили проснулась первой. Ещё не открывая глаз, ещё не до конца вынырнув из тяжёлого, беспамятного сна, она нащупала рукой член сына и плавно опустилась на него. Это стало уже физиологической необходимостью, такой же естественной, как дыхание. Её плоть, изголодавшаяся за ночь, требовала наполнения, и только ощутив внутри себя член сына, она чувствовала, что всё в порядке, что день начинается.
Вот незадача,я все ещё девственница.