сжал мою грудь. Нежно, поначалу. Потом сильнее. Больно. Я вздрогнула, но не отпрянула.
— И правда… как на фото… -он убрал руку, будто обжёгшись, и посмотрел на свою ладонь.
Они побаивались. Эта нагота, эта уязвимость, казалось, обезоружила их подростковую наглость. Они столкнулись не с цифровым фантомом, а с живой, дышащей женщиной, и это пугало их больше, чем они ожидали.
— Игрушки, -напомнил Артёмка, его голос прозвучал пискляво от возбуждения. -Давай сюда свои штуки.
Я молча подошла к шкафу, к той самой корзине. Они стояли сзади, их дыхание горячими волнами било мне в спину. Я достала свёрток, развернула его. Чёрный фалос, розовый вибратор, пустой тюбик смазки -всё это выглядело сейчас гротескно и постыдно в их присутствии.
Кирюха выхватил чёрный фалос. Он был холодным и упругим.
— И в это… это ты? -он покрутил его в руках, потом поднёс к моему лицу. -Ну-ка, поцелуй его. Как будто это настоящий.
Приказ был глупым, детским, но от этого не менее унизительным. Я посмотрела на эту резиновую пародию на член, потом на их лица, полные больного любопытства. Я наклонилась и прикоснулась губами к холодному, безжизненному силикону. Потом, по какому-то извращённому импульсу, облизнула его кончик.
Они ахнули в один голос. Этот простой, похабный жест словно сломал последний барьер страха. Теперь они видели не женщину, а вещь. Вещь, которая выполняет команды.
— На колени, -скомандовал Кирюха уже более уверенно, тыча фалосом мне в грудь. -Встань на колени и открой рот. Проверим твой «обруч».
Последнее слово прозвучало как магическое заклинание. Они читали тетрадь. Они знали. И теперь играли в эту игру.
Мои ноги подкосились сами. Я опустилась на колени на ковёр в спальне. Руки безвольно упали вдоль тела. Я подняла голову и посмотрела на них снизу вверх. Трое подростков, стоящих надо мной с разъярёнными ширинками и с моим же фалосом в руках. И я, голая, на коленях, с губами, сложенными в то самое «О», жду, чем они решат меня «угостить» -резиной или собой. Их страх испарился, растворившись в абсолютной, животной власти.
Кирюха сунул холодный, силиконовый фалос мне в рот первым. Он был неудобным, слишком большим, но я обхватила его губами, работая языком, как когда-то с Львом, с Серёгой, со случайным незнакомцем в баре. Такт был задан их нервным, хихикающим дыханием. Взад-вперёд. Глубоко, пока не давило на корень языка. Они снимали это на телефон Артёмки -для «Числа». Камера была придвинута близко, чтобы было видно, как на губах лоснится смазка и моя собственная слюна.
Потом Димас выхватил фалос из моего рта -сочным, влажным звуком -и, не глядя, ткнул его мне между ног. Холодная резина скользнула внутрь легко -я была слишком мокрой. Он начал грубо, неумело двигать им, в то время как Кирюха, уже расстегнувшись, подставил мне свой настоящий, горячий, юный член. Я переключилась на него. Солёный, с лёгкой горчинкой, меньше размером, но жёсткий как камень. Я сосала жадно, с открытыми глазами, глядя в объектив камеры. Слюни текли по его стволу, капали на пол, смешиваясь с той смазкой, что уже вытекала из меня вокруг фалоса.
Артёмка, не выдержав, плюнул. Прямо мне на щёку. Тёплая, липкая капля. Потом ещё. Они смеялись.
— На, шлюха, принимай! -он хрипел. Плевки падали на волосы, на плечи. Это не было агрессией. Это был часть ритуала. Часть того, чтобы сделать меня грязной, окончательно, бесповоротно. И это… это заводило. Унижение смешивалось с физическим возбуждением от фалоса, грубо двигавшегося внутри, и от члена во рту.
Я не просто терпела. Я получала удовольствие. Оно поднималось из самой глубины, из того самого испорченного «гнезда», что требовало заполнения.
Маленькие шалуньи