Каждое неловкое движение Димаса с фалосом било по какому-то нужному месту. Каждый толчок Кирюхи в горло подтверждал мою полную покорность. И плевки, и их похабный смех -всё это складывалось в картину моего абсолютного падения, и в этом падении была своя, извращённая свобода. Я улыбалась. Уголки губ, обхватывающих член, дрогнули в той самой, пошлой, довольной улыбке рабыни, которой наконец-то дали служить.
Потом они поменялись. Фалос, весь в моих соках, побывал у меня во рту, пока Кирюха пытался войти сзади. Вход дался ему туго, он кряхтел, ругался, но вошёл. Больно, но та боль тут же тонула в море разлитого по телу возбуждения. Я двигала бёдрами навстречу, помогая ему, чувствуя, как нарастает что-то внутри, какой-то чудовищный, неконтролируемый спазм.
И когда Кирюха, застонав, кончил в меня, а Димас, вырвав фалос, сунул на его место свой член, это случилось. Не оргазм. Что-то более дикое, примитивное. Моё тело выгнулось, из горла вырвался хриплый, нечеловеческий звук, и из меня хлынула горячая струя. Не моча. Или не только она. Сквирт. Густая, прозрачная жидкость, смешанная с соками и, возможно, каплями мочи, брызнула на простыню, на ноги Димаса, на пол. Конвульсия была такой сильной, что я чуть не выбила его из себя.
Я обмякла, тяжело дыша, вся в сперме, слюнях, плевках и своих собственных выделениях. Димас, ошарашенный, вытащил свой член и отпрянул.
— Ты что, обоссалась? -ахнул Артёмка, выключая камеру.
Я лежала, не в силах пошевелиться, и сквозь туман в голове пронеслась единственная ясная мысль. Я повернула голову, глядя на них мутными, но осознающими глазами.
— Предохраняться надо было, идиоты, -прохрипела я, и в голосе не было страха, только усталая констатация. -Могу и забеременеть. От кого -хрен поймёшь.
Время утратило смысл. Может, час, может, больше. Оргия выдохлась, оставив после себя тяжёлую, липкую тишину, нарушаемую лишь нашим неровным дыханием. Мы лежали на большой кровати, на той самой, где я спала со Славой. Теперь она пахла потом, спермой, молодостью и пошлостью.
Я оказалась в ногах, у изножья. Голова лежала на смятой простыне рядом с обмякшим, липким членом Кирюхи. На автомате, без мысли, я повернула лицо и губами коснулась влажной, мягкой головки. Просто так. Без желания. По привычке. Похоть ушла, оставив после себя пустоту и отвратительную, тягучую физическую усталость. Вся я была липкой -волосы, лицо, грудь, между ног. На простыне расползались пятна.
Первым заговорил Артёмка, сидя на краю кровати и закуривая.
— Ну и дела, мамаша… -он выдохнул дым. -Ты… ты реально больная.
Это прозвучало не как оскорбление, а как констатация. Они видели всё. Видели, как я кончила, как описалась, как улыбалась. И это пугало их теперь больше, чем возбуждало.
— Да уж, -хрипло сказал Кирюха, отстраняя свой член от моих губ. -Стёпка-то… бедный. Я б на его месте с ума сошёл. Или… -он сделал паузу, и в его голосе прозвучало что-то вроде зависти, -… или тоже бы вмазался. Гены, блядь.
Димас фыркнул, натягивая штаны.
— Какие нахуй гены. Она просто конченная. И мы теперь… мы теперь в этом участвовали. Чёрт. Если кто узнает…
Страх снова вернулся к ним. Страх последствий. Они были не монстрами, а испуганными пацанами, которые зашли слишком далеко и не знали, как теперь быть.
— Никто не узнает, -тихо сказала я, не открывая глаз. Голос был хриплым, чужим. -Если только вы сами не проболтаетесь. Как дурачки.
— А твой муж? -спросил Артёмка. -Он же… он же придёт.
— Он ничего не поймёт. Он слепой, -ответила я с той же ледяной отстранённостью. -Вытрите всё. Заберите простыню. Выбросите в мусорку на другом конце района. Сотрите отпечатки с двери.
страх после такого случая