внутри, под слоем ярости и унижения, возникало то странное спокойствие, та уверенность, которую она ему подарила. «Я твоя». Что бы они ни говорили.
«А я слышал, — подал голос один из рабочих, татуированный, как зэк, — что наша медсестричка сегодня в медпункте дежурит не одна. К ней Семён Семёныч с персональным... гм... техосмотром зашёл. Надолго».
«Да ну? — притворно удивился Виктор, сидевший напротив Коли. Он не сводил с него глаз, наслаждаясь каждой его мимикой. — Ну, начальство должно быть уверено в здоровье персонала. Особенно женского. А то мало ли что. Может, у неё там... температура повышенная. Надо померить. Глубоко померить».
Смешки стали похабными. Коля продолжал есть, механически пережёвывая безвкусную кашу. Его лицо было каменной маской. Раньше такие разговоры заставляли кровь стучать в висках. Сейчас... сейчас он думал о её улыбке. О её словах. Она переживала это тело. А душа... душа была здесь, с ним. Это и было его якорем.
На площадке, пока он таскал тяжёлые бетонные блоки, к нему подошёл сам Семён Семёныч. Бригадир щурил свои маленькие глазки, смотря куда-то поверх него.
«Работаешь, Коль? Молодец. Только вот жена твоя... подвижная сегодня очень. В моём кабинете аж стол скрипел. Наверное, справку какую-то активно выписывала. Или получала». Он хмыкнул, плюнул под ноги и ушёл, оставив Колю с гудящими от напряжения руками, вцепившимися в ручки тачки.
Но Коля лишь глубже вдохнул ледяной воздух и покатил тачку дальше. Он не обращал внимания. Вернее, обращал, но пропускал мимо, будто сквозь сито. Всё это было про её тело. Про то, что приходилось переживать её телу. А она... она была его.
*
Едва начался рабочий день, в импровизированный медпункт, отгороженный тем же ситцевым занавесом, зашёл Семён Семёныч. Он вошёл без стука, плотно задернул занавес и повернулся к Насте.
Она стояла у стола с бинтами, чувствуя, как всё внутри у неё сжимается. Он не говорил ни слова. Просто смотрел на неё. Его взгляд был тяжёлым, выжидающим, полным немого, но совершенно понятного приказа. Он медленно, с наслаждением, провёл этим взглядом от её высокого пучка светлых волос, вниз по лицу, к шее, к груди, скрытой простым халатом, к бёдрам, к ногам.
Краснея, но ничего не сказав, Настя молча опустила глаза. Ещё вчерашние слова бригадира о «защите» висели в воздухе, но сейчас это была не защита, а право. Право первого доступа. Она знала, что отказ или промедление обернутся для Коли ночной сменой на промёрзлом ветру или «несчастным случаем».
Её пальцы дрожали, когда она развязала пояс халата. Ткань распахнулась. Потом она задрала подол своего простого платья, сняла с себя белые хлопковые трусики, сложила их аккуратно и положила на стол рядом с аптечкой. Действия были механическими, отстранёнными.
«К столу, — тихо сказал Семён Семёныч. — Рачком. И упрись покрепче».
Настя повернулась к столу, грубо смахнув на пол стопку бланков. Она наклонилась, уперлась ладонями в холодную фанеру столешницы, выгнула спину. Поза была унизительной, подставляющей, но она сделала её безропотно. Её длинные ноги напряглись, ягодицы слегка раздвинулись сами собой, будто уже ожидая вторжения.
Она услышала, как он расстёгивает ширинку, шуршит одеждой. Потом тяжёлые шаги. Он встал сзади. Его руки, толстые и волосатые, легли ей на бёдра, грубо раздвинули их ещё шире. Он не тратил времени на прелюдии. Член, уже твёрдый и толстый, упирался в её промежность. Он провёл им несколько раз по её щели, собирая скудную влагу, которая выступила там скорее от страха, чем от желания.
«Расслабься, — буркнул он. — А то будет больно».
Но расслабиться было невозможно. Он надавил, и тупая, разрывающая боль пронзила её, когда головка его члена
Распутная как мать