было страстным или жадным минетом. Это было нечто другое. Медленное, почти медитативное служение. Каждое движение её головы было выверенным, каждое скольжение вниз по стволу — плавным и глубоким. Она использовала не только губы, но и язык, который скользил по нижней стороне члена, давил на ту самую чувствительную вену, рисовал круги вокруг головки, когда она отводила губы.
Коля запрокинул голову на тонкую подушку, стиснув зубы, чтобы не застонать. Его руки сжали края одеяла. Это было блаженство. Чистое, незамутнённое, их. Он чувствовал, как её пальцы ласкают его мошонку, нежно перебирая яички, потом скользят чуть дальше, к промежности, слегка надавливая. Волна наслаждения прокатилась от копчика до затылка.
Он рискнул опустить руку под одеяло, коснулся её головы, её длинных, рассыпавшихся по его бёдрам волос. Она мягко заурчала в ответ, и вибрация прошла прямо по его члену, заставив его выгнуться дугой. Её темп участился. Теперь она работала быстрее, глубже, её щёки втягивались, создавая ещё большее давление. Звуки были неприличными, влажными, чавкающими, но в этой полутьме, под прикрытием одеяла, они казались самым сладким грехом.
Коля чувствовал нарастание, неумолимое и стремительное. «Настя, я... я сейчас...» — выдавил он, пытаясь предупредить её.
Но она не отстранилась. Наоборот, её руки легли на его бёдра, будто прижимая его к койке, и она взяла его ещё глубже, до самого основания, так что головка упёрлась в мягкое нёбо. Её горло расслабилось, приняв его, и это последнее ощущение полного, безраздельного владения стало точкой невозврата.
Он кончил с тихим, сдавленным криком, вглубь её горла. Спазмы били его, выкачивая из него всё напряжение, всю накопившуюся за эти дни ярость и бессилие. Она не дёрнулась, не поперхнулась. Она оставалась на нём, глотая, её горло ритмично сжималось вокруг головки, выжимая из него последние капли. Только когда пульсация полностью стихла, она медленно, с невероятной нежностью, освободила его, всё ещё держа в руках, и выползла из-под одеяла.
Её лицо появилось в полумраке рядом с его лицом. Оно было слегка покрасневшим, губы — блестящими, припухшими. Она смущённо улыбнулась, и в этой улыбке была вся её наивная, солнечная душа. Она наклонилась и поцеловала его в губы. Он почувствовал свой же, едва уловимый, солоноватый вкус.
«Доброе утро, муженёк», — прошептала она, её зелёные глаза светились в темноте.
Он не мог говорить. Ком стоял в горле, а в глазах защипало от этой простой, всеобъемлющей любви. Он обнял её, прижал к своей груди, чувствуя, как её тонкое, гибкое тело приникает к нему.
Обняв, она прошептала ему прямо в ухо, горячим, влажным шёпотом: «Помни, я твоя и только твоя, что бы не пришлось пережить моему телу, я всегда буду любить только тебя. Главное что бы и ты любил меня.»
Слова пронзили его, как ледяная игла, и тут же согрели изнутри. В глазах защипало по-настоящему, в горле встал тот самый ком. Он сглотнул, заставляя себя говорить, и его голос прозвучал хрипло, но твёрдо: «Люблю больше жизни».
В этот момент надрывно завыла сирена побудки, грубо разрывая хрупкий мирок их уединения.
*
Весь день вокруг Коли витали намёки, смешки, подначки. Они стали ещё более грубыми, ещё более наглыми, словно мужчины, почувствовав какую-то незримую уступку, решили давить сильнее.
В столовой, когда он нёс котелок с баландой, Сергей ловко подставил ногу. Коля едва удержал равновесие, не расплескав горячее. «Осторожней, семьянин! — гаркнул бурильщик. — Энергию-то на работе береги, а не на жене! Хотя... смотрю, ты с утра уже свеженький. Она тебя, что ли, перед работой откачала как следует?»
Хохот прокатился по столу. Коля молча сел, уткнувшись в котелок. Утренние слова Насти, — думал он, и
Школьная медсестра