Потом Семён Семёныч, теперь уже совершенно серьёзно, завернул её в чистое, сухое банное полотенце, поднял на руки, как невесту, и вынес из бани. Он нёс её по коридору барака, где уже многие спали или притворялись спящими, и громко, на всю железную постройку, объявил: «Всем слушать! Настя теперь под моей личной защитой! Кто тронет без спроса — со мной разбираться будет! Ясны условия?»
В ответ послышалось недовольное бормотание, но никто не возразил. Он отнёс её в её закуток, бережно уложил на койку, накрыл одеялом. «Спи, красавица. Завтра будет новый день». Он наклонился, поцеловал её в лоб, и ушёл.
Настя лежала, закутанная, и смотрела в потолок. Тело ныло приятной усталостью, внутри было странное, умиротворённое опустошение. Она не чувствовала себя грязной. Она чувствовала себя... принятой. Сильной. Пережившей. И главное — защищённой. Слова бригадира звучали в ушах как мантра. Под защитой. Может, теперь всё и правда будет по-другому?
Она уснула с лёгкой, почти счастливой улыбкой на опухших от слёз и поцелуев губах.
Коля вернулся глубокой ночью. Его вызвали на аварийный участок, обвинили в недосмотре, заставили в одиночку перекладывать груду промёрзших труб. Он был измотан до предела, его руки были в ссадинах, спина горела. Он тихо раздвинул простыню и замер.
Настя спала. Лунный свет, пробивавшийся через окно, падал на её лицо. И на этом лице была улыбка. Спокойная, умиротворённая, почти блаженная. Такая, какой он не видел с самого приезда. Ни следов слёз, ни гримасы боли. Только мир.
Он стоял и смотрел на неё, и в его душе бушевал ураган противоречий. Ревность, ярость, стыд за свою слабость, страх за неё... и это чёрное, сладкое любопытство: а что же с ней такое случилось, что она так улыбается? Он видел следы свежих синяков на её плече, видел, как она лежит в странной, раскованной позе. Он знал, что произошло. Слышал, как бригадир нёс её по бараку и объявлял о своей «защите».
И снова, предательски, в самой глубине, шевельнулось то самое чувство. Она была его. И не только его. Ею восхищались, её желали, её... брали. И она... улыбалась.
Он молча разулся, лёг на свою койку, отвернувшись к стене. Сон не шёл. Он лежал и слушал её ровное дыхание, и его рука, будто сама собой, потянулась вниз, к ширинке...
***
Коля проснулся от ощущения, которое сначала показалось сном. Тёплое, влажное, нежное. Его сознание пробивалось сквозь сонную вату, и первым делом он почувствовал лёгкое движение под одеялом. Тихое, но настойчивое. Потом — шелковистое касание волос по его животу, мягкое дыхание на самом чувствительном месте.
Он приоткрыл глаза. В бараке ещё стоял предрассветный полумрак, но он уже мог различать очертания. Настя скользнула под одеяло, и теперь её голова была у него между ног. Он замер, сдерживая дыхание. Её пальцы осторожно обхватили основание его члена, который и без того уже начал наполняться кровью от этого сонного прикосновения. Она водила по нему губами, нежно целуя головку, потом провела кончиком языка по уздечке, заставив всё его тело непроизвольно дёрнуться.
Она решила побаловать, — пронеслось у него в голове, и сердце сжалось от какой-то щемящей нежности, смешанной с мгновенным, животным возбуждением. После всего, что было... она сама.
«Насть...» — прошептал он хрипло.
В ответ он почувствовал лишь тихое, смущённое хихиканье там, внизу, и тёплое дыхание на самой чувствительной коже. Потом её рот открылся, и она приняла его в себя. Медленно, сантиметр за сантиметром, поглощая его всю свою длину. Её губы плотно обхватили его, создавая идеальное, вакуумное тепло. Она замерла, давая ему привыкнуть к ощущению, а потом начала двигаться.
Илона ? принцесса Улья (Продолжение)