сквозь туман в голове. Комплименты? Извинения? Она не ожидала этого. После грубости, после насилия — эта... забота? В её избитой, униженной душе что-то дрогнуло. Слёзы, на этот раз не от боли, а от этой нелепой, неожиданной ласки, хлынули из её глаз. Она расплакалась, тихо, бессильно.
«Ой, заплакала наша фея! — засуетился Сергей. — Не плачь, не плачь». Он присел рядом, обнял её за мокрые плечи, прижал к своей груди. «Всё, всё, успокойся. Больше не будем. Ну, не так грубо».
Его объятия, его тёплое тело, его утешения... Они растопили последние остатки её сопротивления. Она обвила его шею руками и рыдала, выплёскивая весь накопившийся за эти дни ужас, стыд, отчаяние. А он гладил её по мокрым волосам, целовал в макушку.
И вот тогда, в этой атмосфере покаянной нежности, что-то переключилось. Виктор, стоя на коленях перед ней, снова начал ласкать её влажную, чистую теперь киску. Но уже не грубо, а медленно, соблазнительно. «Может, ещё разок? — прошептал он. — Только теперь... по-хорошему? Для тебя?»
Настя, всё ещё всхлипывая, посмотрела на него сквозь слёзы. А потом посмотрела на Сергея, на Семёна Семёныча, на других двоих, которые смотрели на неё уже не с похотливой жаждой, а с каким-то странным обожанием. И в ней, сквозь слёзы и опустошение, пробился росток её вечного, неистребимого жизнелюбия. А почему бы и нет? Раз уж так вышло... Раз они просят прощения... Раз они теперь ласковые...
Она медленно кивнула.
И всё началось снова. Но теперь это был другой секс. Медленный, чувственный, почти любовный. Виктор уложил её на разостланные на лавке полотенца, раздвинул её ноги и опустился между ними. Он вошёл в неё, в её киску, на этот раз, с долгим, глубоким движением, заставляя её выдохнуть от неожиданного удовольствия. Он не торопился, каждый толчок был выверенным, направленным на её точки наслаждения.
Сергей устроился у её головы, предлагая свой член, но не настаивая. Она сама потянулась к нему, взяла его в рот, и на этот раз её движения были не вынужденными, а... исследовательскими. Она пробовала, сосала, ласкала языком, слушая его стоны.
Семён Семёныч сел рядом, его толстые пальцы ласкали её грудь, живот, щёки. «Какая ты... какая ты хорошая, — бормотал он. — Золото, а не девка».
Один из рабочих взял её руку и направил к своему члену. Другой начал целовать и покусывать её лодыжку, её икру. Она была в центре внимания, в центре ласк. И это было... приятно. Унижение куда-то ушло, осталось только это странное, греющее душу ощущение, что её желают, ею восхищаются, её благодарят.
И тогда в ней проснулось что-то новое. Она перестала быть пассивной куклой. Когда Виктор, застонав, готовился к кульминации, она неожиданно для себя и для всех оттолкнула его, перевернулась и оседлала его сверху. Её длинные мокрые волосы развелись веером. Она смотрела на него сверху вниз, и в её зелёных глазах, уже без слёз, горел какой-то новый, смелый огонь.
«Нет, — сказала она, и её голос звучал непривычно низко и уверенно. — Теперь я».
И она начала двигаться на нём сама, задавая ритм, контролируя глубину. Она откинула голову, выгнула спину, её грудь подпрыгивала в такт движениям. Она видела, как они смотрят на неё с восторгом и удивлением. И это зрелище, эта собственная смелость, довела её до нового, уже осознанного оргазма. Он накатил медленнее, слаще, и она встретила его с тихим стоном, сжимая Виктора внутри себя, её тело выписывало плавные волны наслаждения.
После этого они все ещё долго лежали вокруг неё, дотрагиваясь, целуя, шепча комплименты. Она чувствовала себя не грязной потаскухой, а... богиней. Искалеченной,
Моя любимая тётя.