не смотрела. Не могла. Просто накинула блузу на плечи, как тонкое одеяло, и прижала колени к той самой тяжести, пытаясь её задавить, сделать несуществующей.
Тишина вокруг была абсолютной. Даже ветер стих. Только её собственное прерывистое дыхание да далёкий, непонятный гул разрушенного мира.
Она сидела так, может, час. Может, пять минут. Время потеряло смысл. Мысли приходили обрывками, бессвязные и пугающие. Яйца. Внутри. Что они сделают? Вылупятся? Умрёт ли она? Хотела ли она умереть?
Внезапно, глубоко внутри, что-то шевельнулось.
Не мысль. Не боль. Физическое движение. Лёгкое, едва уловимое смещение. Как будто один из тех камней перекатился.
Она замерла, затаив дыхание. Сердце бешено заколотилось в хрупкой клетке грудной клетки.
Шевеление повторилось. Чуть сильнее. Ощутимое смещение органов, тупое, глубокое давление.
Она медленно, очень медленно опустила руку на живот. Прижала ладонь. Ждала.
И почувствовала. Под кожей, под мышцами, в самой глубине — лёгкий, но отчётливый толчок. Как удар крошечного кулачка. Или ножки.
Это было не яйцо. Это было что-то живое. И оно двигалось.
Паника, чистая и первобытная, хлынула в неё ледяным потоком. Она отдернула руку, как от огня. Задыхаясь, прижалась лбом к холодному бетону. Дыхание вырывалось рыданиями, но слёз уже не было. Только сухой, беззвучный ужас.
Оно росло. Оно было живо. Внутри неё.
«Настя, 18 лет», — вспыхнуло в памяти, как проклятие. Имя на бейджике. Имя этой оболочки. Этого сосуда.
Она закрыла глаза. В темноте за веками не было спасения. Только тяжесть. И тихие, неумолимые движения в её чреве, отсчитывающие время до нового конца.
Она поползла глубже в щель, пытаясь вжаться в самый тёмный угол, где бетонные плиты образовывали подобие ниши. Её колени скользили по сырому песку и щебню. Каждое движение отдавалось глухим, распирающим гулом внизу живота, где что-то живое и чужое тихо шевелилось. Она хотела исчезнуть, слиться с холодом камня, стать невидимой.
Плита под её ладонью внезапно поддалась. Не упала, а провалилась внутрь с сухим скрежетом, открыв чёрный провал. Настя не успела вскрикнуть. Хрупкое тело съехало по сыпучему склону обломков, ударилось о что-то твёрдое и замерло в темноте, засыпанное мелкой пылью и гравием.
Тишина. Глубокая, давящая. Воздух пах старым камнем, металлом и тлением. Она лежала, не двигаясь, прислушиваясь к собственному сердцу и к тихому движению внутри. Боль была привычным фоном. Она открыла глаза. Свет сверху, из щели, падал слабым лучом, выхватывая из мрака очертания небольшой пещеры, вымытой, вероятно, грунтовыми водами. И в центре, прислонившись к стене, сидел скелет.
Он был облачён в истлевшую, когда-то зелёную ткань. Кости казались неестественно белыми в полумраке. Череп был склонён на грудь, словно в раздумье. На костяшке пальцев правой руки что-то блеснуло, отразив луч света. Металл. Браслет.
Настя медленно поднялась на локти. Пыль осыпалась с её волос и плеч. Она не думала об опасности. Мысли были вязкими, как смола. Просто блеск манил. Что-то чужое, не принадлежащее этому месту смерти. Она подползла ближе, протянула руку. Её тонкие, грязные пальцы коснулись кости. Холодно. Безжизненно. Она стянула браслет. Он поддался легко, с тихим щелчком.
Браслет был тяжёлым, сделанным из тусклого металла, похожего на титан. На внутренней стороне мерцали крошечные светодиоды, давно потухшие. Посередине была гладкая, матовая панель. Ни кнопок, ни экрана. Просто холодная, инертная вещь.
«Хлам», — прошипел в голове призрак Виктора, голос, полный презрения к бесполезным безделушкам.
Но её рука, тонкая и слабая, уже подносила браслет к левому запястью. Не она решила. Тело решило. Какое-то глухое, животное любопытство, исходящее из самой глубины её израненной, наполненной чужим жизни плоти. Браслет сомкнулся вокруг её запястья. Сначала просто обхватил кость. Потом раздался тихий, механический жужжащий звук.
Иглы. Тончайшие, как волос, они выдвинулись из внутренней поверхности и
Нечисть