Солнце пекло нещадно, превращая полянку в маленькую печку. Таня лежала на спине на своём пёстром покрывале, прямо под палящими лучами. Глаза были закрыты, но она не спала — просто наслаждалась тем, как тепло проникает в каждую клетку её тела, размягчает мышцы, делает её податливой и ленивой. Внутри всё ещё тихо пульсировало воспоминание о прошлой оргии, о тех двух визитах к забору. Но сегодня это было не ноющее желание, а скорее предвкушение. Она знала, что это лето ещё подарит ей моменты. И её тело, её эта жирная, зрелая пизда, жаждала их снова.
Где-то со стороны огорода доносился стук лопаты — Ванюша, её внук, добросовестно трудился. Музыка в его наушниках заглушала всё остальное. Он был в своём мире. И это позволяло Тане быть в своём.
Шорох. Не со стороны огорода, а снаружи, от калитки. Она медленно открыла глаза, прищурившись от света. У забора, на внешней стороне, стоял Ванюша, опёршись на лопату. И перед ним — тот паренёк — «Мелкий». Самый мелкий из всей компании. Худой, почти тощий, в поношенной футболке и простых шортах. Его глаза бегали, он выглядел скучающим и немного потерянным.
— Вань, ну давай уже бросай это! — голос Жени был высоким, чуть писклявым — погода огонь, девчонки у речки. Пошли, чё сидим тут.
— Не, Жень, — ответил Ванюша, с ноткой сожаления — Бабушка не отпустит. Пока картошку всю не перекопаю — ни шагу. Ты сам знаешь.
Женя вздохнул и покрутил головой. Его взгляд скользнул по участку, мимо лежанки, мимо кустов смородины. Рассеянный, без интереса. И в этот момент в Тане что-то щёлкнуло. Не просто похоть. Что-то другое. Пока Витя, Юра, Сашка были грубой силой, этот Мелкий... он казался голодным. Не физически. Он был голодным по вниманию, по прикосновениям, по простому человеческому контакту.
Идея оформилась мгновенно, ясно и жарко. Её тело ответило на эту мысль мгновенной влажной пульсацией между ног.
Она не встала резко. Она сделала это медленно, с ленивой грацией, как будто просто потягиваясь после сна. Поднялась, пошла к краю кустов, потом вышла на открытое пространство, направляясь к калитке.
— Ой, а кто это у нас тут хмурится? — сказала она, и голос её стал низким, грудным, полным тайного смысла — Женечка? Ты чего один, как перст?
Он обернулся, и глаза его расширились. Он увидел её: в короткой светло-голубой ночнушке, которая теперь, когда она стояла, едва прикрывала её полные бёдра. Ткань обтягивала выпуклость живота, контуры груди. Волосы были растрёпаны, лицо — немного потное от солнца. И эта улыбка....Знающая, приглашающая.
— Бабушка Таня... я... я Ваню навестил — пробормотал он, слегка покраснев.
— Вижу, вижу — кивнула она, медленно приближаясь к калитке. Её походка была покачивающей, заставляющей ткань двигаться и обтягивать каждую выпуклость ещё явственнее — а Ванюша-то мой трудяга, ему сейчас не до гостей. А тебе, молодцу, скучать не хорошо. Да и жарко смотри как на улице, аж вспотел весь бедненький. Ванюша, я смотрю, пить не предложил. Пойдём, малыш, хоть компотика холодненького попьёшь. У меня как раз свежий, из смородины. Освежишься!
Она не ждала ответа. Развернулась и, слегка покачивая бёдрами, двинулась вглубь сада, к той полянке, где лежало покрывало и стоял кувшин. Она знала — он пойдёт. Не потому что хочет компот. Потому что его глаза уже прилипли к её заднице, к тому, как ткань ночнушки обтягивает её формы. Она чувствовала этот взгляд на своей коже, даже через расстояние.
Через плечо она увидела, как он, сжимая пакет с пирожками, который купил по просьбе матери, осторожно перешагнул через низкую калитку и
Светлана Игоревна. Часть1