Поцелуй был долгим, влажным, полным слюны и тихих стонов. Когда она наконец оторвалась, от их губ протянулась тонкая серебряная нить. Таня облизнулась.
— Ох, какой же ты вкусный, малыш... — прошептала она, её руки уже расстёгивали его шорты — Бабуля сейчас отблагодарит тебя... самым слюнявым, самым утренним минетом... таким, чтобы ты до самого вечера ходил и улыбался...
Она стянула с него шорты и трусы одним ловким движением. Его член выпрыгнул наружу, ударившись о живот — тот самый, длинный, с крупной головкой тёмно-розового цвета, уже влажной от предсемени. Он был невероятно напряжён, на нём проступали тонкие синие жилки.
— Ох ты господи... — с почти благоговейным придыханием выдохнула Таня, обхватывая его ладонью у основания. — Какой же длинный... удивляюсь как в первый раз...прямо как у коня, ей-богу... А ты вон какой щупленький снаружи...
Она наклонилась. Её губы, ещё влажные от поцелуя, обхватили головку его члена. Не сразу, а медленно, смакуя. Сначала лишь кончиком языка провела по узкой прорези, собрав солоноватую каплю. Затем облизнула всю головку, как леденец. И только после этого, глядя ему прямо в глаза, взяла её в рот.
Её губы обтянули твёрдую плоть. Щёки втянулись. Она издала низкий, похотливый стон, вибрирующий прямо по его стволу. Женя закинул голову на подушку и застонал, его пальцы впились в простыню.
Таня не торопилась. Она делала это с искусством, с «пониманием каждого сантиметра».
Её рот двигался медленно, лениво, совершая долгие, глубокие проходы почти до самого основания, а затем так же медленно отступая. Её ладонь, смазанная слюной, следовала за губами, «крутясь» вокруг ствола, прорабатывая каждую жилку, каждую впадинку. Она чередовала: несколько глубоких, почти до спазма в горле заглатываний, а затем серию быстрых, коротких движений, сосредоточенных на чувствительной головке. Звуки были непристойно громкими в тишине комнаты: чавканье, причмокивание, её тяжёлое, через нос, дыхание, его сдавленные вздохи.
— Ох... какой длинный-то, а... — вынырнув на секунду, прошамкала она, её губы блестели от слюны — Всю бабушкину глотку распираешь... Любишь, когда тебе вот так сосут, мой хороший? А?
Он мог только кивать, его лицо было искажено наслаждением.
Она снова взяла его в рот и углубилась ещё сильнее. Её нос упёрся в его лобковые кости. Она задержалась так на несколько секунд, чувствуя, как его член пульсирует у неё в горле, а затем начала двигаться быстрее. Ритм стал настойчивее, более целенаправленным. Она одной рукой массировала его яйца, которые были плотно подтянуты, другой продолжала крутить ствол. Её язык играл с уздечкой, с самой чувствительной точкой под головкой.
Внезапно раздался стук в дверь. Твёрдый, нетерпеливый.
— Бабуль? Ты тут?
Голос Ванюши!
Таня замерла. Её рот был по-прежнему насажен на член Жени, который от неожиданности дёрнулся и напрягся ещё сильнее. Она медленно, не отпуская его, подняла глаза. Взгляд её был спокойным, даже весёлым. Она увидела в глазах Жени панику, дикий ужас. Он пытался отодвинуться, но она легла на него сверху, прижав к кровати, и сделала ему едва заметный отрицательный жест головой.
— Да, Ванюша, я тут! — крикнула она, и голос её прозвучал абсолютно нормально, чуть сонно, лишь с лёгкой хрипотцой, которую можно было списать на утро — Не заходи, я тут... переодеваюсь!
И, не прекращая смотреть в глаза окаменевшему Жене, она снова опустила голову и возобновила сосание. Теперь с удвоенной энергией. Губы сжались плотнее, движения стали более отрывистыми, жадными. Она показываала ему, что ничего страшного не происходит. Что это их маленькая, порочная тайна.
— Лопату не могу найти! — донёсся голос из-за двери — В сарае смотрел — нету!
Оксанина клизма