их жизни с ног на голову. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в крыше, постепенно тускнел, уступая место серому предрассветному сумраку, а воздух в комнате стал ещё тяжелее от запаха пота, спермы, пыли и сырого дерева. Бандиты, эти четверо громил, которые только что вывернули наизнанку всё, что было в Оксане и Вадике, наконец насытились. Их движения стали ленивыми, тяжёлыми, как у зверей после удачной охоты. Филин, вытирая руки об Оксанину куртку, бросил короткий взгляд на телефон — записи были сохранене, железный аргумент на случай, если кто-то из супругов вздумает открыть рот. Жмур хмыкнул, застегивая ремень, Бобер и Дэцел перекинулись парой матерных шуток, но в их голосах уже не было прежнего куража — только усталость и лёгкое удовлетворение.
— Хватит, — бросил Филин, кивая на дверь. — Эти двое теперь знают своё место. Если что — видео у нас. Не вздумайте в ментовку. Следим.
Они не стали тратить время на прощания. Просто собрали свои вещи, хлопнули дверью избы и ушли в ночь. Двигатель старого Блейзера заурчал где-то снаружи, фары на миг осветили бурьян у крыльца, и машина растворилась в темноте, оставив после себя только облако пыли и гул, который быстро затих вдали. В избе воцарилась тишина — густая, давящая, прерываемая лишь тяжёлым дыханием Вадика и тихими всхлипами Оксаны. Она сидела посреди комнаты, голая, грязная, вся в потёках чужого семени, которое уже начало подсыхать на коже, на бёдрах, на груди, оставляя липкие, блестящие следы. Волосы её были спутанными, как после бури, лицо опухшим от слёз и пощёчин, а тело ныло — каждый мускул, каждая складка напоминала о том, через что она прошла. Но в глазах её всё ещё горела та отчаянная решимость, которая заставила её пожертвовать собой.
Вадик лежал на столе, всё ещё связанный, с голой задницей, выставленной вверх, и членом, теперь вялым и обмякшим после вынужденного оргазма. Его кожа покрылась мурашками от холода и шока, а во рту до сих пор стоял тот невыносимый привкус — смесь чужой спермы, её слюны и остатков анального совокупления, от чего желудок то и дело сжимался в спазмах. Он не мог пошевелиться, только дышал тяжело, уставившись в одну точку на полу, где паутина колыхалась от сквозняка. Мысли в голове кружились вихрем: унижение, ярость, беспомощность, и где-то на дне — странная, болезненная благодарность к жене, которая смешалась с отвращением к тому, что он увидел.
Оксана поднялась первой. Ноги её дрожали, колени были стёрты в кровь от долгого стояния на грубом полу, но она заставила себя двигаться. Подошла к столу, пальцы её, всё ещё липкие и дрожащие, начали разматывать скотч на руках мужа. Лента отдиралась с противным звуком, оставляя красные полосы на коже. Вадик не смотрел на неё — отвернулся, насколько мог, и только когда руки его освободились, он сам рывком сорвал остатки с ног. Ни слова. Ни единого взгляда. Они двигались как два призрака в этой проклятой избе: она нашла в углу старую тряпку, кое-как вытерла себя — между ног, на груди, на лице, — но сперма уже въелась в кожу, оставив после себя ощущение постоянной липкости и чужого запаха. Одежда их валялась в пыли — мятая, грязная, но единственная защита от реальности. Они оделись быстро, неловко, избегая смотреть друг на друга: Оксана натянула джинсы, курту, которые теперь казались ей чужими.
Машина стояла у крыльца — их гребаный Exid LX, теперь уже не такой блестящий, с небольшой вмятиной на заднем бампере от удара Блейзера. Они сели внутрь: она на пассажирское место, он
Друид и колдунья