это ради тебя...». А бандиты стояли вокруг, смеялись, снимали на телефон, комментировали: «Смотри, как жена делится... хорошая девочка».
Я делала это снова и снова, пока они все по очереди не разрядились мне врот. Тело моё ныло — от усталости, от растянутой вагины, от ноющей попки, от челюстей, которые болели от постоянного сосания. Но в груди горела одна мысль: он жив. Он жив. Ради этого я готова была на всё. Даже на это. Даже на то, чтобы чувствовать себя самой грязной женщиной на свете.
Изба кружилась перед глазами, лунный свет падал на наши тела пятнами, а я продолжала целовать мужа, вливая в него их сперму, и слёзы мои капали на его лицо, смешиваясь с чужим семенем. Это был мой выбор. Моя жертва. Моя любовь.
Рассказ продолжается от лица Вадика:
Когда я наконец очнулся, мир вокруг был не просто размытым — он был чужим, враждебным, пропитанным запахом плесени, старого дерева и чего-то тяжёлого, животного. Голова гудела, как после удара молотом, челюсть ныла тупой, пульсирующей болью, а тело... тело не слушалось. Я лежал животом на чём-то твёрдом и холодном — старый стол, понял я, когда попытался пошевелиться. Руки и ноги были стянуты чем-то липким и тугим под столешницей, скотч впивался в кожу, не давая даже дёрнуться. Голова свесилась вниз, и перед глазами плыли грязные половицы, усыпанные пылью и крошками. Я моргнул, пытаясь собрать мысли в кучу, и только тогда услышал голоса — низкие, грубые, с хрипотцой. Бандиты. Всё вернулось разом: дорога, удар, тот лысый гигант, который вырубил меня одним движением.
А потом я почувствовал прохладу на бёдрах. Штаны... их стянули вниз вместе с трусами, и моя голая задница торчала вверх, выставленная напоказ в этой заброшенной избе. Я дёрнулся инстинктивно, но путы держали крепко. Ужас накрыл меня волной — ледяной, парализующей. Сердце заколотилось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди. «Что они делают? Что происходит?» — пронеслось в голове. И тут до меня дошли их слова. Тот, кого звали Филин, говорил спокойно, почти буднично, но каждое слово вонзалось, как ржавый гвоздь:
—. ..отрежем тебе яйца болторезом. Будешь спокойный, как йог. Никакой больше мочи в голову, никаких гормонов. Вылечишься, придурок.
Болторез. Металлический инструмент, который Жмур уже шёл приносить из машины. Я услышал это и почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Страх был таким чистым, первобытным, что я не смог сдержаться — тонкая струйка тёплой мочи вырвалась из меня помимо воли, стекла по бедру и капнула на пол. Я обмочился, как щенок, от ужаса. Слёзы жгли глаза, горло сдавило. Я забрыкался, насколько позволяли веревки, но это только заставило мои маленькие яички болтаться ещё жалче, ещё заметнее на фоне всей этой грязи. «Нет, нет, пожалуйста, только не это...» — мысленно молил я, но вслух вырвался только приглушённый стон сквозь скотч на губах.
А потом... потом они вроде передумали. Или сделали вид. Потому что Оксана — моя Оксана — вдруг оказалась в центре всего этого кошмара. Она стояла на коленях в пыли, голая, и... трахалась. С ними. Со всеми четырьмя сразу. Как сучка во время течки — именно так это выглядело, и от этой мысли меня затошнило ещё сильнее. Она извивалась между ними, её тело блестело от пота и слюней, волосы растрепались и прилипли к лицу, а голос... голос, который я знал только тихим и усталым дома, теперь звучал хриплым, блядским криком:
— Ебите меня жёстче! Во все дыры, пожалуйста! Я ваша шлюха, трахайте глубже, кончайте в меня!
Маринкина жопа