ничего. Подтащил к задней двери Blazer, которая уже была открыта. Там, в темноте салона, шевелились руки — ещё двое, судя по всему. Они приняли обмякшее тело мужа, втащили внутрь с глухим стуком.
— Вадик! — Оксана уже была рядом, хватая воздух ртом. Сердце её колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Она видела, как ноги мужа безвольно болтаются, как голова его запрокинулась, и в этот момент мир сузился до одной точки — до этой грязной, помятой машины и до этих огромных, равнодушных фигур.
Лысый не дал ей даже шагнуть дальше. Его рука — огромная, как лопата, с пальцами, пахнущими табаком и машинным маслом — схватила её за шиворот, Оксана почувствовала, как ноги отрываются от земли. Она болталась в воздухе секунду, может две, и мир вокруг качнулся ещё раз. Запах пота и кожи ударил в нос. А потом её бросили — резко, без церемоний — в открытую дверь. Пол Blazer был холодным, пыльным, усыпанным крошками и песком. Она упала прямо на Вадика, который лежал без сознания, лицо его было бледным, а дыхание — редким и хриплым. Её щека прижалась к его груди, и она услышала, как бьётся его сердце — слабое, но живое.
Дверь за ней захлопнулась с тяжёлым лязгом. Салон Blazer был тесным, пропитанным запахом бензина, пота и старой кожи. На заднем диване сидели ещё двое — широкоплечие, с короткими стрижками, в потрёпанных куртках. Один из них, с татуировкой на шее в виде паутины, сразу придавил её своей тяжёлой бутсой. Второй — с бритой головой и шрамом через бровь — навалился коленом на её бедро, прижимая к неподвижному телу мужа. Давление было сильным, болезненным, но не таким, чтобы оставить синяки — просто чтобы не дать пошевелиться.
— Тихо, сука, — прошипел тот, что с паутиной, наклоняясь так близко, что она почувствовала его горячее дыхание на щеке. Голос был низкий, с хрипотцой, как у человека, который привык отдавать приказы. — Не орать. Поняла?
Оксана попыталась вдохнуть, но воздух застрял в горле. Слёзы уже жгли глаза, а в голове крутилось только одно: «Это не происходит. Это не может происходить». Она дёрнулась было, но ноги прижали сильнее — тяжёлые, как бетонные блоки, — и придавили её плотнее к валяющемуся мужу.
— Молчи, — добавил второй, и в его тоне не было злости, только холодная деловитость. — Иначе хуже будет.
Оксана почувствовала, как крик уже рвётся из горла — сырой, животный, полный отчаяния, — но он так и не вырвался наружу. Тяжёлая ладонь одного из амбалов, та самая, что только что швырнула её в салон, взметнулась и хлестнула по щеке с такой силой, что голова её дёрнулась вбок, а в ушах зазвенело, словно внутри черепа разбили стеклянный стакан. Жгучая боль разлилась по лицу горячим молоком, щека мгновенно вспыхнула, и во рту появился металлический привкус — то ли от прикушенного языка, то ли от лопнувшей губы. Второй шлепок последовал сразу, ещё резче, по другой стороне лица, и мир на миг погас в белой вспышке. Она всхлипнула, задохнулась, и крик превратился в жалкий, сдавленный хрип, который тут же утонул в гуле двигателя.
Амбал, тот самый лысый гигант с татуированными руками, уже не смотрел на неё. Он наклонился над неподвижным Вадиком, грубо обыскал карманы его джинсов — пальцы, толстые и шершавые, как наждачная бумага, скользнули по ткани, нащупывая связку ключей. Металл звякнул тихо, почти буднично. Мужчина выпрямился, шагнул к открытой двери Exid LX, стоявшего позади, и захлопнул её с глухим, окончательным стуком. Замок щёлкнул,
Изнасилование матери