словно отрезая последний мостик к нормальной жизни. Затем он вернулся, втиснулся на переднее сиденье, и Blazer тронулся с места — сначала медленно, почти лениво, а потом набирая ход, оставляя позади брошенный на обочине маленький премиальный кросс, который теперь казался таким беспомощным и одиноким.
Оксана лежала на полу салона, придавленная к телу мужа, и первые секунды она просто не могла дышать. Её щека прижималась к его груди, и она чувствовала, как под тонкой тканью рубашки слабо, но ровно бьётся его сердце — живое, настоящее, но такое далёкое в этой отключке. Слёзы хлынули сразу, горячие и обильные, они текли по вискам, по шее, смешиваясь с пылью и песком на коврике. Рыдания сотрясали её тело мелкой дрожью, и каждый всхлип отдавался болью в только что отшлёпанных щеках. «Это не может быть правдой, — стучало в голове. — Такое бывает только в кошмарах, в тех дешёвых триллерах, которые они иногда смотрели по ночам, обнявшись под пледом». Она попыталась проснуться — сильно ущипнула себя за бедро, потом за руку, ногти впились в кожу до крови, оставляя красные полумесяцы. Боль была реальной, острой, но ничего не изменилось. Машина тряслась на ухабах, запах старой кожи, бензина и мужского пота обволакивал её, как тяжёлое одеяло, а ноги амбалов, тяжёлые, словно бетонные плиты, продолжали прижимать её бёдра и поясницу к неподвижному Вадику, не давая даже пошевелить плечами.
Минуты растянулись в вечность. Оксана лежала в полном оцепенении, тело её онемело, а мысли кружились в хаотичном вихре. Она вспоминала, как всего пару часов назад они сидели за столом у Артёма и Светы, как Вадик нервно теребил салфетку, а она пыталась сгладить неловкость улыбкой. Теперь всё это казалось таким далёким, будто из другой жизни. Она щипала себя снова и снова — за запястье, за мочку уха, — шепча про себя: «Проснись, ну проснись же, это сон, просто плохой сон». Но вибрация двигателя под полом была слишком настоящей, и тёплое дыхание Вадика на её волосах — тоже. Ужас накатывал волнами: сначала холодный, парализующий, потом горячий, заставляющий сердце колотиться так, что оно, казалось, вот-вот пробьёт рёбра. «Что с нами будет? Куда они нас везут? Вадик, милый, только не умирай, пожалуйста...» Слёзы не останавливались, они пропитывали его рубашку, оставляя тёмные пятна.
Наконец она не выдержала. Голос её вырвался дрожащим, прерывистым шёпотом, полным мольбы:
— Пожалуйста... отпустите нас... Мы ничего не скажем... У нас деньги есть, машина... Только отпустите, умоляю...
Слова повисли в воздухе, жалкие и беспомощные. Ответом стал ещё один шлепок — теперь уже не такой резкий, но тяжёлый, по уже горящей щеке. Голова её мотнулась, и она прикусила губу, чтобы не закричать снова. Второй амбал, тот, что сидел ближе к двери, с татуировкой паутины на шее, наклонился ближе. Его дыхание обдало её табаком и мятной жвачкой.
— Молчать, — прорычал он низко, почти шёпотом, но в голосе звенела сталь. — Отвечай только когда спросят. Поняла?
Она кивнула быстро-быстро, слёзы текли по подбородку. Щёки горели огнём, а в глазах плыло. Ещё один шлепок — лёгкий, предупреждающий — по другой стороне лица, и она сжалась, вжимаясь лицом в грудь мужа, как в последнюю защиту.
Тем временем бандиты не теряли времени. Один из них — широкоплечий, с бритой головой и старым шрамом над бровью — достал рулон скотча. Звук разматываемой ленты был резким, противным, как скрежет ногтей по стеклу. Они начали связывать Вадика: сначала руки — грубо завернули их за спину, обмотали запястья несколькими слоями, так туго, что кожа сразу покраснела. Потом ноги — щиколотки
В гостях у жирной садистки или продолжение секс-экзекуции.