собой шлейф пыли и гравия. Просёлочная дорога вилась между полями, как старая рана на теле земли, и каждый ухаб заставлял LX подпрыгивать, царапая брюхом по кочкам. Низкая посадка, премиум-херня — для города, а не для бегства. Но выбора не было. Мы уходили, и эта тачка теперь стала частью нашего импровизированного каравана.
В груди у меня ворочалась тяжёлая, свинцовая усталость, смешанная с тем самым холодным расчётом, который всегда помогал мне выживать. Остатки моей группировки — это теперь всего четверо. Когда-то мы были силой, которую уважали и боялись от окраин до центра. Я, Филин, держал всё в кулаке: связи, точки, людей. А теперь? Многих повязали после той проклятой войны с «гебьем» — они пришли с серьёзными людьми, в погонах. Кого-то положили прямо на асфальте, в лужах крови, кто-то сам слился, почуяв запах жареного. Остались только мы, четверо волков без стаи, без денег в карманах, без крыши над головой. Мы просто ехали, искали место, где можно затаиться, перевести дух, начать хоть что-то. Перспектив не было — только дорога и ночь. Проблем нам было не надо. Ни одной. Мы и так на волоске.
Когда этот придурок на LX начал крутиться сзади, подрезая и сигналя, я сначала даже не напрягся. Думал, обычный дорожный псих, каких полно. Но Жмур, этот горячий сукин сын, решил поиграть. Вместо того чтобы спокойно съехать на обочину и пропустить, он стал маневрировать, поддразнивая, заставляя того идиота нервничать. А когда этот мудак резко затормозил прямо перед нами, подставив свою блестящую задницу, Жмур не выдержал. Вдавил педаль, и могучий бампер Блейзера врезался в корму Exid с глухим, сочным ударом. Не сильно, но достаточно, чтобы всё полетело к чертям.
В тот момент разум вернулся ко мне, как удар тока. Полиция. Менты. Протоколы. Нам это было смерти подобно. Но уже поздно. Пока этот фраер выскочил и начал колотить по капоту, орать матом, мы в салоне Блейзера быстро переглянулись. В тонированных стёклах было видно: в Exid только двое — типичный мужик и его баба. Решили просто. Напугать до чёртиков, до мокрых штанов, чтобы даже мысли о заяве в полицию не возникло. Никаких травм, никаких следов. Я всегда старался не трогать слабых. В моём мире это было правилом: бей своих, чужих не трогай, если они не в игре. Но ситуация вырвалась из-под контроля, как пуля из ствола. Я вышел из Блейзера — воздух ночи ударил в лицо прохладой, запахом пыли и выхлопа. Бывший кандидат в мастера по боксу, я знал, как бить. Один точный, хлёсткий удар в челюсть — и этот придурок осел, как мешок. Глаза закатились, тело обмякло. Я подхватил его, чувствуя, как он лёгкий, как тряпка, и закинул на задний ряд Блейзера, где Бобер и Дэцел уже приняли его.
Баба кинулась следом — визжащая, с расширенными от ужаса глазами. Я схватил её за шиворот, поднял легко, как куклу. Тело её было мягким, податливым, чувствовались женские формы — грудь, бёдра, дрожь страха, которая прошла по ней волной. Запах её волос — шампунь с ванилью, смешанный с потом ужаса — ударил в ноздри. Я швырнул её внутрь, к мужу. Сам сел за руль Exid. Двигатель завёлся с лёгким, почти шелестящим гулом. Мы поехали. В сторону старой брошенной деревни, где я знал несколько хибар, ещё не растащенных местными на дрова. Там был наш схрон — временный, сырой, но безопасный. Пока всё складывалось терпимо. Ни одной мигалки сзади, ни сирен. С места мы ушли чисто. Фраер лежал в отключке, удар был профессиональным —
Just Sex.