прижали друг к другу, скотч обвился вокруг несколько раз, фиксируя колени. Вадик всё ещё был без сознания, только тихо стонал сквозь зубы, когда его тело дёргали. Оксана не выдержала — она дёрнулась вперёд, насколько позволяли прижимающие ноги, и попыталась прикрыть мужа своим телом, хотя бы руками обхватить его голову.
— Не надо! Пожалуйста, не трогайте его! — вырвалось у неё, и голос сорвался на визг.
Пощёчина прилетела мгновенно — сильная, отрезвляющая, от того же амбала с паутиной. Голова её запрокинулась, и на миг перед глазами вспыхнули искры. Щека вспыхнула новой волной боли, а в ушах снова зазвенело.
— Я же сказал — молчать, — процедил он, не повышая голоса, но с такой угрозой, что у Оксаны похолодело внутри. — Ещё раз дёрнешься — хуже будет.
Она замерла, тяжело дыша, прижатая к Вадику ещё плотнее. Слёзы капали на его волосы, на лоб, и она видела, как его веки чуть дрогнули — он начинал приходить в себя, но ещё не понимал, где находится. Бандиты тем временем закончили с ногами и перешли ко рту: широкий кусок скотча плотно залепил губы Вадика, прижав их к зубам. Он издал приглушённый звук, почти мычание, и Оксана почувствовала, как его тело напряглось под ней — слабая, но уже осознанная попытка сопротивления.
Амбалы перекидывались короткими, отрывистыми фразами, словно кодом, который она едва разбирала сквозь гул двигателя и собственный страх. Голоса их были низкими, деловитыми, без лишних эмоций.
— Жмур, не гони так, на просёлке трясёт, — буркнул тот, что с паутиной, обращаясь к водителю.
— Нормально, — отозвался водитель — лысый, тот самый, что вырубил Вадика одним ударом. Голос у него был хриплый, как у заядлого курильщика. — Главное, чтоб не засветиться.
С заднего сиденья подал голос второй — с шрамом:
— Бобер, ты скотч нормально затянул? Этот фраер ещё дёргается.
— Нормально, Дэцел, не ссы, — отмахнулся Бобер, проверяя крепость ленты на руках Вадика. — Филин впереди, в их тачке, сказал, в схрон едем. Там разберёмся.
Оксана слушала, затаив дыхание, и каждое имя врезалось в память, как гвоздь в дерево. Жмур — за рулём, тот самый, кто ударил Вадика. Бобер и Дэцел — здесь, на заднем, прижимающие её своими тяжёлыми ногами, от которых ныли бёдра и поясница. А Филин... видимо, главарь, сейчас ведёт их Exid LX следом, и вся эта колонна катится в сторону какого-то схрона — брошенного, тайного места, о котором она даже не хотела думать. Слова эхом отдавались в голове: схрон, Филин, Жмур, Бобер, Дэцел. Ужас сжимал горло, но она уже не пыталась кричать. Только лежала, придавленная, чувствуя, как тело мужа под ней начинает шевелиться слабее, как его дыхание становится чаще, и молилась про себя, чтобы это всё закончилось, чтобы кошмар развеялся, как дым от сигареты Жмура, которую тот закурил, и едкий запах табака смешался с запахом её страха и слёз.
Машина продолжала трястись по дороге, унося их всё дальше от привычного мира, и Оксана понимала: теперь каждый вдох, каждый шорох может стать последним. Но она лежала тихо, прижатая к Вадику, и только слёзы продолжали беззвучно катиться по её пылающим щекам.
Повествование от лица Филина:
Я сидел за рулём этого чужого Exid LX, и руль под моими ладонями казался слишком изнеженным, слишком гладким для рук, привыкших к шершавым хваткам старого железа. Машина пахла свежей кожей, дорогим пластиком и лёгким ароматом женских духов — наверное, той самой бабы, которую мы только что зашвырнули в Блейзер. В лобовом стекле плясали красные огоньки нашего разбитого джипа, который Жмур вёл впереди, поднимая за
В тихом омуте Светлофлотска