кружевного лифчика, обхватывающего её маленькую грудь. Джинсы низко сидели на бёдрах, открывая тонкую полоску кружевных трусиков. Я застегнул ремень безопасности, стараясь не касаться слишком сильно, но пальцы сами скользнули по её животу. Кожа была бархатной, горячей.
— Оля... ты как? — спросил я тихо, садясь за руль.
Она не ответила. Только тихо вздохнула и повернула голову ко мне. Глаза были закрыты. Длинные ресницы дрожали.
Я тронулся. Первые пять минут она ещё что-то бормотала:
— Милый... я тебя так люблю... ты самый добрый... не сердись, что я напилась... я просто хотела повеселиться...
— Я не сержусь, зайка. Отдыхай.
Потом речь стала совсем невнятной, а ещё через пару минут она глубоко вздохнула и... вырубилась полностью. Голова откинулась на подголовник, губы слегка приоткрылись, дыхание стало ровным и глубоким. Я остановился на светофоре и повернулся к ней.
Боже, как она была красива в этот момент.
Чёрные волосы разметались по плечам и сиденью. Лицо расслабленное, щёки горят румянцем от вина, губы влажные и чуть припухшие. Кофточка задралась почти до самой груди, лифчик едва прикрывал соски — я видел их очертания сквозь тонкое кружево. Одна рука безвольно лежала на колене, вторая — на сиденье между нами. Ноги слегка раздвинулись, насколько позволял ремень, и джинсы натянулись на бёдрах так, что между ними образовалась соблазнительная ложбинка.
Я протянул руку и осторожно поправил прядь волос у неё на лице. Кожа была горячей. Я провёл пальцем по её нижней губе — она была мягкой, податливой. Оля даже не шевельнулась. Тогда я позволил себе больше: ладонь легла ей на бедро, скользнула выше, к самому краю джинсов. Под пальцами чувствовалась тёплая кожа живота. Я нажал чуть сильнее — она вздохнула во сне, но не проснулась.
В этот момент меня накрыло.
«А что, если кто-то увидит её такой...» — мысль пришла внезапно, остро, как удар тока. Представил, как мы стоим в пробке, а водитель из соседней машины смотрит на неё — на приоткрытый рот, на задравшуюся кофточку, на то, как её маленькая грудь поднимается и опускается. Как он думает: «Вот бы сейчас потрогать эту пьяную сучку». И вместо злости я почувствовал, как член мгновенно затвердел, упёршись в ткань брюк так, что стало больно.
Я убрал руку, но не смог остановить фантазию. Она разворачивалась в голове ярко, детально. Я представлял, как останавливаюсь где-нибудь в тёмном переулке, как расстёгиваю её джинсы, как стягиваю их вниз вместе с трусиками, как раздвигаю её ноги и смотрю на спящую киску — розовую, чуть влажную от вина и жара. Как трогаю её пальцами, как она стонет во сне, не понимая, что происходит. Как потом... как потом я мог бы позвонить кому-нибудь. Антону, например. Или кому-то ещё. И сказать: «Приезжай. Она в отключке. Делай с ней что хочешь».
Я резко тряхнул головой, пытаясь отогнать эти мысли. «Что за херня, Олег? Это же твоя жена. Ты её любишь больше жизни». Но тело не слушалось. Член пульсировал, в штанах было мокро от предэякулята. Я снова посмотрел на неё. Она спала так глубоко, так доверчиво. Маленькая, хрупкая, полностью в моей власти. И в этот момент я впервые честно признался себе: мне нравится её беспомощность. Нравится до дрожи. Нравится, что она сейчас не может сказать «нет». Нравится, что я могу делать с ней всё, что захочу... или позволить сделать другим.
Я протянул руку и положил ладонь ей на грудь прямо поверх лифчика. Сжал очень нежно. Сосок мгновенно затвердел под кружевом. Оля тихо застонала во сне — низко, протяжно. Этот звук прошёл по мне электрическим разрядом.
Танго втроем.