он открыл глаза, оттолкнул мою голову рукой и поднялся. Оделся с той же неторопливой, чиновной аккуратностью. Поправил манжету, застегнул мантию. Взглянул на меня сверху вниз.
— Ну что ж, миссис Уизли, — произнёс он тем же бесстрастным тоном, каким читал протокол. — Похоже, вы наконец-то нашли занятие, действительно соответствующее ваши природным задаткам. Куда более плодотворное, чем ваши прежние, бесплодные попытки что-то изменить.
Он развернулся и ушёл, мягко прикрыв дверь, будто покидая свой кабинет. После него остался запах лекарств и тот горький привкус у меня в горле, который не смывался водой.
Я осталась на коленях, ощущая онемение в ногах и тупую боль в челюсти. Внутри была тяжелая, свинцовая пустота. Он купил не просто секс или даже унижение. Он купил исправление истории. Переписал все наши столкновения, поставив себя в положение абсолютного победителя, а меня – в положение вечной, безгласной просительницы, чей рот занят не словами, а службой. И самым отвратительным было осознание, что в извращённой логике этого места, этой комнаты, он был прав. Здесь и сейчас я была именно этим. И он, старый, немощный бюрократ, заплатив золотом, стал здесь сильнее той Гермионы Грейнджер, которая когда-то была. И этот факт, купленный и оплаченный, висел в воздухе комнаты, как поправки к закону, которые он только что, в своём воображении, окончательно похоронил.
Глава восьмая
Через две недели после первого выступления цена входа на мои вечера поднялась до пятидесяти галеонов. Зал, как и прежде, был полон. Дороже – не значило менее желанно. Наоборот. Высокая цена отсеивала случайных зевак, оставляя лишь тех, кто был готов платить за эксклюзивность зрелища. Это создавало атмосферу закрытого клуба, где каждый присутствующий знал, что он часть избранных, купивших билет на казнь.
Бизнес рос с пугающей скоростью. И однажды Гнэшак пришёл ко мне с неожиданным, почти смущённым видом. В его жёлтых глазах читалось не столько беспокойство, сколько недоумение.
— Были обращения, — проскрипел он, откашливаясь. — От... работниц. Вернее, желающих стать работницами.
Я уставилась на него.
— Танцовщицами, стриптизёршами, — пояснил он. — Три девушки. Две маглорождённых, одна полукровка. Ищут работу. Отчаянные, видно. Голод в глазах. Спрашивают, не нужны ли они в «Катарсисе».
Он сделал паузу, изучая мою реакцию. Я была ошеломлена. Мысль о том, что кто-то захочет последовать по этому пути, глядя на меня, казалась дикой.
— Они знают, чем я тут занимаюсь? — спросила я наконец.
— Знают, что здесь платят деньги за раздевание. Остальное... догадываются, наверное
Я перестала быть предостерегающей историей. Для таких, как они, для тех, кто отчаялся, я стала примером выживания. Путь и самым гнусным.
— И чего ты хочешь? — спросила я.
— Спросить. Ты основной владелец. Ты — лицо. Ты — причина, по которой клуб вообще существует. Если ты против... — он развёл руками, но в его жесте читалась жажда новой прибыли.
Я задумалась. «Катарсис» работал только в дни моих выступлений: по средам и субботам. В остальное время дорогое, отлично оборудованное помещение простаивало, а партнёры теряли потенциальный доход. Приватные сеансы я проводила в своей комнате, работа клуба бы не мешала.
— Пусть работают, — ответила я спустя минуту. — Но не в мои дни. Среда и суббота — только мои. А в остальное время... почему бы и нет? Пусть будет обычный стрип-клуб для волшебников. Такого здесь ещё не было.
На его лице мелькнуло удовлетворение. Мы быстро договорились о новых условиях. В дни девушек прибыль делилась иначе: мне — двадцать процентов, Гнэшаку и Слипу — остальное. Из своей доли они платили танцовщицам. Я попросила только одного:
Мысли материализуются