Я осталась стоять, ощущая липкость между ног, лёгкое жжение на коже и знакомый привкус силикона во рту. Я медленно опустила руки. Это был не самый унизительный, не самый болезненный сеанс. Это был, пожалуй, один из самых жалких. Потому что в нём не было ни силы, ни извращённой страсти, ни даже настоящей ненависти. Была лишь мелкая, бытовая месть, исполненная с неумелым, но жадным энтузиазмом. И за эту месть кто-то — вероятно, сам Дирк Флетчер — заплатил очень крупную сумму.
Я подняла плеть, повесила её на место. Подняла дилдо, отнесла в ванную, чтобы помыть.
***
Другой тип странного клиента не хотел унижать. Не хотел и обладать в традиционном смысле. Он пришёл за специфической, почти сюрреалистичной формой подтверждения. И я помнила его смутно – юное, нервное лицо где-то на заднем плане в коридорах Министерства. Эндрю Финч. Из богатой семьи, но в самом начале карьеры. Тогда стажер, а сейчас мелкий клерк в отделе международных связей. Тот самый новенький, которого старшие коллеги посылали за кофе и над чьими первыми набросками снисходительно посмеивались.
Он вошёл, покрасневший до корней волос, но с твёрдостью в глазах человека, заплатившего за свою фантазию авансом. У него был портфель из драконьей кожи.
— Мисс Грейнджер, — пробормотал он, избегая смотреть ниже моего подбородка. — Я... я принёс проект. Мне нужно ваше... экспертное мнение.
Я кивнула и села в удобное кожаное кресло, откинувшись на спинку, приняв позу расслабленного, но внимательного эксперта. Он, всё ещё в своём скромном, но дорогом костюме и расстегнутой мантии, остался стоять передо мной. Его пальцы дрожали, когда он достал из портфеля толстый свиток пергамента.
— Это... черновой вариант предложения по регулированию импорта шерсти огневика. Требуется согласование с испанским Министерством...
Он начал зачитывать. Голос его поначалу срывался, но по мере погружения в знакомый текст, стал ровнее. Я слушала. Внимательно. По-настоящему. Это была не просто роль. Мой ум, даже здесь, в этой комнате, даже сейчас, не мог отключиться от вызова – от некачественной работы, от логических дыр, от неточностей в формулировках.
— Стоп, — сказала я, когда он дошёл до пункта о таможенных пошлинах. — Формулировка «взимается в соответствии с текущим курсом» недопустима. Нужно указать конкретную ссылку на акт или приложение. Иначе это поле для злоупотреблений. Исправьте.
Он вздрогнул, словно от удара током, и зачеркал что-то на полях пером, которое выудил из внутреннего кармана.
— Да, мисс Грейнджер. Конечно.
Мы продолжили. Я указывала на слабую аргументацию в третьем параграфе, просила уточнить методологию расчёта рисков в пятом, требовала развернутых обоснований для предлагаемых санкций. Он отвечал, мямлил, вспотевшими пальцами исправлял текст. Весь этот абсурдный процесс – голая женщина, дающая профессиональную консультацию стоящему перед ней одетому мужчине – длился добрых сорок минут. И всё это время в области его паха чётко вырисовывался неприличный, твёрдый бугор. Его физиологическая реакция была неотъемлемой частью спектакля. Он возбуждался не вопреки, а благодаря этому. Благодаря моей критике. Благодаря тому, что его, Эндрю Финча, разбирает по косточкам сама Гермиона Грейнджер. Его фантазия заключалась не в обладании, а в признании. В том, чтобы пройти через горнило моего интеллекта и выйти с одобренным проектом. И его член был лишь индикатором глубины его извращённого удовлетворения.
Наконец, мы закончили. Свиток был испещрён пометками. Он аккуратно свернул его, положил в портфель и щёлкнул замками. Потом он посмотрел на меня, и его лицо снова залила краска, но теперь – от стыдливого восторга.
— Мисс Грейнджер... я... я не могу выразить, как я восхищён. Ваша проницательность... — Он сделал шаг вперёд, и его голос стал тише, умоляющим. — Разрешите... выразить
с тетей летом