курса, с кем ежедневно встречалась в гостиной факультета. Перед той, с кем мы когда-то делили комнату летом. Я вспомнила Нору — тесную мансарду Джинни, где пахло сушёными травами и старыми книгами, которые я привозила с собой на каникулы. Мы сидели на её кровати допоздна, я рассказывала о Хогвартсе, о занятиях, о Гарри, а она слушала, задавала вопросы, смеялась. Я думала, что у меня появилась подруга. Потом была комната на Гриммо, после пятого курса. Мы спали в одной комнате, я видела её по ночам, слышала её дыхание. Я доверяла ей. Сейчас, стоя перед ней обнажённая, с отпечатком её ладони на щеке, я чувствовала это острее, чем когда-либо. Она смотрела на меня, и в её взгляде не было ничего, кроме холодного, сытого торжества.
Я выпрямила голову, не опуская взгляда. Она пришла не за физической расправой. Она пришла закрыть счёт.
— Ничего не скажешь? — Она сделала шаг, кружа вокруг меня, как акула вокруг добчи. — Никаких оправданий для моей семьи? Для мамы? Она плакала, знаешь ли. Из-за тебя. И Рон... — она сделала театральную паузу, — Рон, конечно, был разбит. Поначалу.
Она произнесла это последнее слово с лёгким, едва уловимым сарказмом. «Поначалу». Мы обе знали правду: Рон, возможно, и страдал месяц или два, но теперь он утешился в объятиях Лаванды Браун, чья непритязательность как раз соответствовала его запросам. Вся эта история с «разбитым сердцем» была лишь удобным публичным фасадом, ширмой для более глубокой, семейной обиды и — в случае Джинни — личной победы.
— Рон сделал свой выбор, — тихо сказала я. — Как и все мы.
— Его выбор теперь — это сожаления, бутылка огневиски и тупая блондинка, которая не затыкается ни на минуту! — её голос на мгновение сорвался, выдав искреннее раздражение. Не из-за страданий брата, а из-за того, что эта вся история выглядела жалко и бросала тень на семью. — И всё это — твоих рук дело. А теперь ещё и это... — она жестом обвела комнату. — Теперь все шепчутся. Смотрят на нас с Гарри и вспоминают тебя. Ты — пятно, которое не отстирывается.
Она говорила о репутации семьи, но я слышала другое. Слышала, как это «пятно» лежит на её идеальной, выстроенной с таким трудом жизни миссис Поттер. И за всем этим сквозила старая, знакомая мелодия — ревность. Едкая, вечная. Она никогда не была мне настоящей подругой. Я поняла это не сейчас. И не когда увидела ее имя в списке Гнэшака. Поняла еще много лет назад. Она терпела меня в школьные годы, создавая видимость дружбы, ведь я дружила с Гарри, а ей нужно было быть к нему поближе. Терпела, пока я была с Роном. Хотя, после её замужества за Гарри, даже ее притворство почти сошло на нет. Теперь, когда я упала так низко, она пришла не просто отомстить — она пришла убедиться, что я больше никогда не смогу поднять голову, чтобы хоть краем глаза посмотреть в сторону её мужа. Чтобы ни одно её счастливое мгновение с ним не было омрачено даже тенью моего существования.
— На колени, — скомандовала она, и в её тоне не было страсти, только холодное ожидание исполнения купленной услуги. — Начни извиняться. Я хочу услышать, как это звучит.
Я опустилась. Пол был жёстким и холодным.
— «Я, Гермиона Грейнджер, — начала она диктовать ровным голосом, — прошу прощения у семьи Уизли за то, что внесла раздор, холод и неблагодарность в их дом, который принял меня как свою».
Я повторила. Монотонно, как стихотворение, выученное против
изменила и не жалею