слог резал воздух, как нож. Внутри меня что-то сжалось –ледяная, знакомая ярость, тут же задавленная тяжеловесной реальностью этого места. Я опустилась на колени на твёрдый паркет между его ног. Пахло дорогим мылом, старой кожей, лекарственными травами и едва уловимым запахом увядания. Я наклонилась. Кожа его члена была тонкой, почти пергаментной, прохладной и странно гладкой под моими губами. На вкус – мыло и что-то нейтральное. Я взяла его целиком в рот – там почти нечего было брать – и начала работать языком, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию в этой дряблой плоти. Мои челюсти быстро уставали от почти бесполезного напряжения. Он оставался мягким, безжизненным. Я старалась, а его тело лишь констатировало мою ненужность.
Тогда он достал из своего портфеля знакомый до боли свиток. Развернул его с торжественным шуршанием. Это был мой проект. Мои поправки. Весь мой труд, моя надежда, моя битва, сведённые к тексту на пергаменте в его руках.
И он начал читать. Тот же сухой, назидательный голос. Тот же набор беспомощных возражений. «Пункт третий... устанавливает неоправданные преференции. Кто будет оплачивать? Бюджет не резиновый, миссис Уизли». Он намеренно тыкал меня моей старой фамилией, как булавкой. Каждое «миссис Уизли» отдавалось во мне глухим эхом, напоминая о другой жизни, о другом поражении, которое привело меня сюда.
— Пункт седьмой... нарушает принцип пропорциональности наказания. Вы, с вашим якобы острым умом, не предусмотрели очевидных злоупотреблений. — Он делал паузу, его холодные глаза сверлили меня поверх пергамента. — Что? Никаких возражений, миссис Уизли? Ах, да, прошу прощения. Ваш рот в данный момент занят делом, куда более подходящим для особы вашего... положения, чем дискуссии с людьми, которым действительно есть что сказать.
Моё тело работало на автомате: язык скользил, губы сжимались. А где-то глубоко внутри тлела крошечная, почти погасшая искра той самой Гермионы, которая хотела вскочить, выплюнуть эту дряблую плоть и крикнуть ему в лицо все контраргументы, все факты, всю его глупость. Но искра тут же гасилась реальностью: он заплатил. Заплатил именно за это. За право говорить, пока я молча слушаю, держа его член во рту. И я молчала. Глотала слюну, смешанную с привкусом его кожи, и смотрела на него, как он и приказывал.
Это длилось долго. Он дочитал до конца, разбив в пух и прах каждую мою идею теми же самыми доводами, но теперь звучавшими победно, неопровержимыми в этой извращённой обстановке. И только когда он закончил, с удовлетворением свернул пергамент и положил его обратно в портфель, его тело наконец откликнулось на мои долгие, упорные старания. Под моими губами что-то дрогнуло, медленно, нехотя наполнилось кровью. Он стал чуть тверже, но всё равно далёк от настоящей эрекции. Это было жалкое, старческое подобие возбуждения, но оно случилось.
Я усилила темп, сосредоточившись на теперь уже чувствительной головке, не отрывая взгляда от его торжествующего, слегка покрасневшего лица. Он закатил глаза, его ровное дыхание сменилось хрипловатым присвистом. И с тихим, старческим кряхтением, больше похожим на стон от напряжения, чем на наслаждение, он кончил. Оргазм его был слабым, скудным – несколько тёплых, горьковатых капель, брызнувших мне на язык
— Продолжай, — просипел он, не открывая глаз. Его голос стал хриплым. — Высоси всё. Дочиста. Как полагается шлюхе.
Я подчинилась. Ещё пять долгих, томительных минут я обрабатывала его уже опавший, сморщенный член. Я вылизывала каждую складку, тщательно работая языком и проглатывая, пока он сидел, развалившись в кресле, с закрытыми глазами, наслаждаясь послевкусием своей маленькой, но полной и очень дорогой победы. Во рту оставался стойкий, неприятный привкус – смесь горечи, мыла и чего-то неуловимо старческого.
Китти-Кэт. Часть 2