подумаю. Где я ещё найду волшебниц, готовых на такое? Конкуренции нет. Хотя, — он добавил с лёгкой усмешкой, — таких денег, как ты, они, конечно, не принесут. Вход в их дни — пять галеонов. Зато программа будет длительная, девочки пусть меняются, бар будет работать дольше. Будет... демократичнее.
Так «Катарсис» приобрёл второе лицо. По средам и субботам здесь царил полумрак, бархат и я. По остальным дням — громкая музыка, сменяющие друг друга на сцене девушки в стереотипно-«волшебных» нарядах. С намёком на профессорские мантии, форму разных факультетов, квиддичную форму и т.п. И более шумная, пьяная публика. Заглядывали просто любопытные волшебники, не зацикленные на моем имени и прошлом. Это был уже другой бизнес, но он приносил стабильный доход и служил отличной ширмой, размывая в глазах случайных свидетелей истинную суть места.
Но сердцем «Катарсис», его чёрной жемчужиной, оставалась я. И мой график приватных сеансов, который Гнэшак приносил мне теперь на ещё более плотно испещрённом именами пергаменте.
Среди этих имён в основном были незнакомцы. Те, кто платил просто за легенду. Но всё чаще и чаще всплывали фамилии и имена из прошлого. Враги. Обидчики. Те, кого я когда-то обошла на экзаменах. Однокурсники, с которыми я никогда не была близка. И... те, кого я когда-то считала если не друзьями, то товарищами.
О таких клиентах я думала дольше. Вглядывалась в имя, выискивая в памяти связанные с ним эмоции — былую досаду, раздражение, презрение или, что было хуже, тёплый отблеск старого доверия. И назначала им цену. В два, в три, в четыре раза выше стандартной...
Потому что понимала. Они придут не просто выебать абстрактный символ. Они придут унизить, наказать меня. Ту самую Гермиону, которая когда-то сидела с ними за одной партой, спорила в гостиной факультета, встречалась в коридорах школы. Их ненависть, или зависть, или обида, была тоньше, острее, более личной. Они знали меня. А значит, их требования, их способы унижения будут изощрённее, больнее, направленнее. Они захотят не просто секса. Они захотят растоптать конкретные воспоминания, осквернить конкретные моменты моего прошлого.
Пусть платят за это соответствующе. Или пусть уходят. Цена моего личного позора оказывалась высокой на этом чёрном аукционе. И, судя по тому, как редко редели строки в списке после назначения цены, желающих заплатить её находилось предостаточно.
И следующее имя в списке подтверждало это как нельзя лучше. Оно принадлежало человеку, которого я когда-то, в другой жизни, могла бы с некоторой натяжкой назвать своим.
***
Дверь открылась, впуская внутрь волну воздуха, смешанного с ароматом дорогого парфюма и необсуждаемого социального превосходства. Джинни Уизли, а теперь Поттер, вошла с той безупречной осанкой, которая появляется, когда знаешь, что твоё место в мире прочно, уважаемо и блестит, как полированное серебро. Она не стала осматривать комнату — её взгляд, карие глаза, лишённые привычной искорки, сразу же упал на меня. Прокатился с ног до головы с холодной, оценивающей медленностью, и её губы чуть поджались, будто от лёгкой гадливости.
Она подошла и, без размаха, резким, отточенным жестом ударила меня ладонью по щеке. Звук был звонким. Щека загорелась. Удар был менее сильным, чем она, наверно рассчитывала. Он просто констатировал факт: она может это сделать.
— Теперь выглядишь более... уместно, — произнесла она, и её голос был ровным, почти деловым. — Гермиона Грейнджер, принимающая пощёчины. Звучит как начало твоей новой биографии.
Я стояла перед ней голая, и эта нагота, обычно ставшая такой привычной в этих стенах, вдруг обожгла меня стыдом. Не перед незнакомцами из зала, не перед клиентами, которые платили за право смотреть. А перед ней. Перед той, кого я помню со второго
Сюрприз на работе