теперь в нём не было равенства. Теперь он был охотником, а я — добычей, выставленной на заклание.
— Грязнокровка, — прошипел он, и это было даже не слово, а плевок. Он с силой захлопнул дверь за собой, не сводя с меня глаз. — Вот ты где. В своём натуральном виде. Наконец-то.
Он медленно снял дорогую чёрную мантию, бросил ее на кресло, не глядя. Его движения были резкими, отрывистыми, полными сдерживаемого напряжения. Он подошёл ближе, и от него пахло дорогим коньяком и чем-то едким — злобой.
— Я видел твой цирк, — сказал он, и его голос был низким, хрипловатым от ярости. — Этот жалкий фарс с шестом и школьной формой. Ты думаешь, это делает тебя интересной? Это просто подтверждает то, что я всегда знал. Грязь, сколько её ни приукрашивай, остаётся грязью. Ты просто нашла способ монетизировать свою природу.
Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела. Его серые глаза прожигали меня. В них стояла ненависть. Живая, кипящая, личная.
— На колени, — выдохнул он.
Я опустилась. Я опустила голову, видя лишь его идеально начищенные оксфорды и узкие штанины.
— Подними голову, — скомандовал он. — Смотри на меня. Я хочу видеть твоё лицо.
Я подняла взгляд. Его лицо было бледным, губы поджаты в тонкую, жестокую линию. В глазах бушевала буря.
— Повтори, — сказал он, и каждое слово падало, как камень. — «Я — грязнокровка. Ты — мой господин. Я не заслуживаю даже пыли под твоими ногами».
Воздух в комнате застыл. Эти слова выжигали всё, за что я когда-то сражалась. Это была не просто капитуляция. Это было отречение от самой себя. Я открыла рот. Горло было сухим.
— Я... — голос сорвался в шепоте. — Я — грязнокровка.
— Громче! — он резко присел на корточки, его лицо оказалось в сантиметрах от моего. От него пахло коньяком. — Я не слышу, шлюха!
— Я — ГРЯЗНОКРОВКА! — крикнула я, и от этого крика в горле запершило. — Ты — мой господин! Я не заслуживаю... даже пыли под твоими ногами!
— Вот так-то лучше, — прошептал. — Продолжай. Повторяй это про себя. Пусть впитается.
Я произнесла это. И мир не рухнул. Он просто стал ещё более чётким, более жёстким, как будто я наконец-то надела правильные очки. Внутри что-то умерло — последний, тлеющий уголёк той Гермионы, которая верила, что может изменить мир. Теперь мир изменил её. И это было ужасающе логично.
Драко выпрямился, и на его лице мелькнуло что-то вроде торжества.
— Теперь ты начинаешь понимать. Но понимание должно быть полным. Встань на колени как следует. И покажи, на что годится твой болтливый рот.
—. ..Смотри на меня. Не отводи глаз. Я хочу видеть каждое унижение в твоём взгляде.
Его слова повисли в воздухе, тяжёлые, как приговор. Он расстегнул ширинку на дорогих брюках, и этот резкий звук «зззз-ззз» разрезал тишину. Я почувствовала, как желудок сжимается в холодный комок, но моё тело, закалённое месяцами подобных «транзакций», уже перешло в режим выполнения задачи. Это была рутина. Иная, более унизительная, но всё же рутина.
Он освободил себя. Член Малфоя предстал перед моим лицом. Он был ещё не возбуждён — бледный, почти хрупкий на вид, странно несоразмерный тому грозному образу, который он пытался собой олицетворять. У меня промелькнула абсурдная мысль: «Вот она. Анатомия врага. Ничем не примечательна».
Я наклонилась, заставив мышцы шеи и спины работать плавно, без суеты. **Я подняла взгляд и вонзила его в его серые глаза. Они были как два ледяных зеркала, и в них отражалось моё собственное лицо — бледное, с пустыми
Семейные радости (Части 4 - 5)