Она вошла в ритм. Сначала удары были размеренными, педантичными. К десятому счёту моя задница и спина уже пылали огненным пятном. К пятнадцатому — боль стала фоновой, пульсирующей реальностью, в которой я существовала. Каждый новый удар врезался в уже воспалённую плоть, и это было уже не просто больно — это было всё равно, что бить по ране. Но странным образом, эта вторичная, глубокая боль была почти... успокаивающей. Она была проста. Понятна.
У меня были странные отношения с болью с тех пор, как Белла пытала меня Круциатосом. Тогда во мне что-то сломалось. Это трудно объяснить. Я не перестала чувствовать боль. Я не отстранялась от нее. Но после того ада, любая боль была... терпимой. Я не знаю, сколько времени Беллатриса меня пытала. Когда я позже попыталась восстановить хронологию, у меня выходило несколько минут, может быть десятков минут максимум. В это было сложно поверить, потому что субъективно для меня тогда прошли долгие часы.
— Двадцать! Благодарю за возвращение в реальный мир!
— Тридцать! Благодарю за... а-ах!.. за шанс искупить гордыню!
К сороковому удару она вошла в раж. Педантичность сменилась яростным азартом. Её дыхание стало громким, рваным, она начала сопеть. Плеть свистела в воздухе чаще, удары сыпались градом, уже не стараясь лечь ровно. Они покрывали бёдра, спину, ягодицы. Боль превратилась в сплошной, рёв огня, в котором уже невозможно было выделить отдельные вспышки. Я перестала вздрагивать. Моё тело стало просто точкой приложения силы, маятником, раскачивающимся от каждого удара. Голос мой, ведущий счёт, стал хриплым. «Сорок пять... сорок шесть...». В голове не было мыслей. Был только ритм: свист — удар — число — спазм горла — «благодарю». Это был чистый почти транc.
— Пятьдесят! — мой крик был похож на стон.
— Ещё! — взревела она сзади, и в её голосе была хриплая, нечеловеческая страсть. — Ещё! Ты думала, это всё? За всё, что ты сделала?
Удары посыпались с новой силой. Шестьдесят. Семьдесят. Кожа на ягодицах и бёдрах, должно быть, представляла собой кровавое месиво. Ощущения смешались. Я перестала чувствовать границы своего тела. Оно было одним большим, горящим нервом. «Восемьдесят... восемьдесят один...»
— Девяносто... девять! — я простонала.
— СТО! — закричала она, и последний, яростный удар впился в самое мягкое место, заставив моё тело выгнуться в немой судороге.
Наступила тишина, нарушаемая только её тяжёлыми, захлёбывающимися всхлипами и моим прерывистым, свистящим дыханием.
— Встань... — прохрипела она. — Встань. Ноги шире. Руки за голову. Не опускай руки.
С нечеловеческим усилием я выпрямилась. Каждое движение отдавалось невыносимой болью. Я раздвинула дрожащие ноги, завела руки за голову. Моя грудь, живот, внутренняя поверхность бёдер — всё было открыто, уязвимо.
Лаванда, тяжело дыша, с мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу, подошла вплотную. Её глаза были остекленевшими, дикими.
— За высокомерие... — прошипела она. — За взгляд свысока...
Плеть просвистела и обожгла меня поперёк живота, чуть ниже пупка. Я вскрикнула, но удержала позу.
— За каждую умную фразу... — ещё удар, выше, под рёбра.
— За то, что считала себя лучше... — удар по груди, прямо над соском. Бело-красная полоса вспыхнула на коже.
Она наносила удары, уже не считая, с какой-то исступлённой яростью. По животу, по грудям, по внутренней стороне бёдер. Десять. Одиннадцать. Это была уже не порка. Это было избиение. Её ярость была честнее её слов. Потому что она, наконец, сбросила маску и показала своё настоящее лицо — лицо мелкой, жестокой, мстительной твари.
Наконец, она отшвырнула плеть. Та с глухим стуком ударилась о стену. Лаванда тяжело опустилась в
Казус