и повара с кухни, клиенты уже теряли терпение, хмурились, щёлкали пальцами. Пока я анализировала меню, пытаясь запомнить не только названия блюд, но и их состав (а вдруг у кого-то аллергия?), повар уже орал с кухни: «Заказ на столик пятый, Грейнджер, ты что, уснула?»
Я путала заказы. Проливала кофе. Разбила тарелку, когда пыталась донести сразу три — моя координация, обычно безупречная, отказывала под гнётом стресса и непривычных действий. Клиенты смотрели на меня с раздражением. Коллеги — с насмешкой или жалостью.
Но хуже всего было другое. За несколько дней я приноровилась. Я выполняла всё правильно. В точности, как меня учили. Но я делала это без души. Без той автоматической, сияющей улыбки, без лёгкого флирта с постоянными клиентами, без того самого «огонька», который, как я поняла, был здесь важнее скорости и точности. Я была машиной. Эффективной, но безжизненной. И это все видели.
Через три недели менеджер, та самая рыжая женщина, вызвала меня в крошечную заднюю комнату, заваленную коробками.
— Грейнджер, — сказала она, не предлагая сесть. — Ты хорошо стараешься. Но ты просто не вливаешься в команду. Понимаешь? Здесь нужны не просто руки, нужен... настрой. А у тебя его нет. Ты как будто всегда где-то далеко.
Я стояла, глядя на свои руки. На них появились маленькие ожоги от кипящего масла, порезы от ножей.
— Я понимаю, — прошептала я.
— Завтра не приходи. Зарплату за отработанные дни получишь в пятницу, — она повернулась к бумагам, давая понять, что разговор окончен.
Я молча сняла фартук с логотипом кафе, повесила его на гвоздь. Огонька во мне и правда не осталось. Только пепел. Пепел от сгоревшей гордости, от сгоревших надежд.
***
Следующей работой стала уборка. Я устроилась в большой, безликий учебный центр — многоэтажное здание из стекла и бетона, где люди получали какие-то странные, на мой взгляд, сертификаты. Ирония ситуации была настолько горькой, что я едва могла её терпеть. Я, Гермиона Грейнджер, величайшая любительница знаний своего поколения, теперь по вечерам, когда здание пустело, мыла полы в классах и выносила мусор из библиотеки.
Мой начальник, сухопарый мужчина по имени мистер Эдгарс, выдал мне синий хлопковый халат, резиновые перчатки, швабру и ведро на колёсиках.
— График висит на доске. Основные правила: не трогать личные вещи, не задерживаться после окончания смены, не пользоваться лифтом для персонала в часы пик. Вопросы?
Вопросов не было. Только гнетущее чувство дежавю. Я снова была ученицей, только теперь не в Хогвартсе, а в каком-то тягучем кошмарном сне.
Работа была монотонной, почти медитативной. Я мыла полы длинными, размеренными движениями, чувствуя, как мышцы спины и плеч ноют от непривычной нагрузки. Протирала доски, с которых только что стёрли формулы, и думала о том, как когда-то сама писала на таких же досках заклинания и матрицы преобразований. Вытирала пыль со столов, за которыми учились другие, и ловила себя на мысли, что завидую им. Им было куда стремиться. У них были дипломы, эти дурацкие сертификаты, планы, будущее.
Платили копейки. Совсем копейки. Денег хватало ровно на комнату в «Бристоле» и на самую дешёвую еду. Я питалась теперь в основном консервами, которые ела холодными прямо из банки, стоя у раковины в своей комнате. Иногда позволяла себе хлеб с маргарином. Фрукты стали недостижимой роскошью. Получая зарплату за неделю, я позволяла себе горячий бургер в забегаловке на углу. Я теряла вес. Платье висело ещё свободнее, скулы заострились, под глазами легли тёмные круги.
Но самым страшным были не физические лишения. Самым страшным было превращение в невидимку. В тень. Когда я, в своём синем халате, с шваброй в руках, проходила по коридорам
Жесткий трах с таксистом