вывела, тем самым чётким, каллиграфическим почерком, который когда-то выводил формулы и законы:
«Шлюха Гермиона Джин Грейнджер».
Чернила впитались в пергамент, запечатлевая акт окончательного самоотречения навеки.
Затем члены комиссии по очереди подходили и ставили свои визы. Астория Гринграсс — аккуратное «УТВЕРЖДАЮ» с чёткими инициалами. Сэр Кассиус Бёрк — размашистый росчерк «СОГЛАСЕН». Кларенс Хиггс — тяжёлую, давящую подпись. Драко Малфой — простые, элегантные инициалы, полные холодного величия.
Джинни подписалась последней. Она вывела с особым, почти художественным тщанием:
«УТВЕРЖДАЮ: Джинни Поттер. Свидетелем чему была».
Магические копии всех подписей, появились на копиях работы, которые лежали перед каждым из них. Они взяли их, как берут итоговый отчёт о закрытом проекте.
— Теперь — фиксация результата для архива, — сказал Малфой. — Колдография.
Меня поставили на колени в центре комнаты. Я широко раздвинула бёдра, приняв откровенную, вызывающую позу полной доступности. В правую руку мне дали раскрытую работу, я отвела её в сторону, чтобы не закрывать тело, и чтобы была видна моя подпись на титульном листе. Бейдж «Грязнокровка Грейнджер» по-прежнему висел на моей груди, теперь уже чуть покосившийся от недавней тряски.
Джинни подошла вплотную. Она наклонилась так, что её губы почти коснулись моего уха, и её шёпот, ледяной и сладкий, как отравленный мёд, проник прямо в сознание:
«Шире улыбнись, грязнокровка. Ты же только что совершила научный прорыв. Гордись. Покажи всем, как ты счастлива от осознания своей истинной, окончательно доказанной сути. Пусть это увидит каждый, кто получит эту фотографию».
И я улыбнулась. Широко. Ослепительно. Неестественно. Мои губы растянулись в сияющую, победную улыбку, которая должна была выражать торжество, глубокое удовлетворение, даже блаженство. Но мои глаза... мои глаза остались абсолютно пустыми. Мёртвыми. Как два потухших угля, вставленных в лицо ожившей куклы. Эта диспропорция — сияющая, почти истерическая улыбка и мёртвые, стеклянные глаза — делала образ сюрреалистичным и бесконечно жутким.
Щелчок. Ослепительная вспышка магического фотоаппарат навсегда запечатлела этот момент. Обнажённая, широко улыбающаяся женщина с бейджем на голой груди, в развратной позе на коленях, держащая в руке «научный труд», осуждающий её саму.
Копии снимка материализовались перед клиентами. Мне подали их одну за другой, и на обороте каждой я ставила ту же самую, уже набившую оскомину подпись: «Шлюха Гермиона Джин Грейнджер».
Когда всё было закончено, они стали собираться. Никто не взглянул на меня больше. Эксперимент завершён. Доказательство — получено. Истина — установлена, подписана и зафиксирована. Они выходили, переговариваясь о посторонних делах, как после долгого и продуктивного заседания.
Дверь закрылась за последним из них.
Я осталась сидеть на коленях посреди опустевшей, пропахшей потом и резиной комнаты. Улыбка медленно, как маска из расплавленного воска, сползла с моего лица, оставив после себя лишь онемевшую пустоту. Я опустила руку с работой. Оригинал. Тяжёлый, испещрённый их подписями. «УТВЕРЖДАЮ». «СОГЛАСЕН». «Свидетелем чему была».
Я медленно поднялась. Подошла к зеркалу. Взяла бейдж «Грязнокровка Грейнджер», расстегнула булавку и, сжав зубы, выдернула булавку из соска. Острая, свежая боль, на этот раз знакомая и почти приветствуемая, пронзила грудь. Из прокола выступила ярко-алая капля крови. Я провела по ней пальцем, размазала, потом простым, бытовым заклинанием залечила ранку. Кожа стала гладкой, будто ничего и не было.
Но ощущение прокола осталось. Не физическое. Глубокое, внутреннее, в самой сердцевине того, что когда-то называлось «я». Как будто булавка прошла не через плоть, а через душу, оставив после себя чистую, зияющую дыру, которую ничем уже не заполнить.
Я посмотрела на работу в своей руке. На свою подпись. На их визы. Я сделала это. Я не просто продала тело или стыд. Я продала свою способность осмыслять мир. Свою историю. Свою правду. Я упаковала своё падение в безупречную академическую упаковку,
медосмотр