беседке — там, где всё начиналось. Когда я вошёл под сень дикого винограда, кузины уже ждали меня. Зинаида была в строгом платье цвета морской волны, волосы её безупречно зачёсаны, но в серых глазах вместо обычной стальной насмешки мерцала неподдельная печаль. Машенька, напротив, была в лёгком, почти домашнем платьице, с распущенными медными кудрями и с таким испуганным, потерянным видом, что у меня сжалось сердце.
— Ну, что ж, Алёша, — голос Зинаиды звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Пришло время...
Я не стал ждать дальнейших слов. Молча, движимый тем, что стало за эти недели моей второй натурой, я опустился на колени перед ними. Деревянный настил беседки был прохладен даже сквозь ткань брюк.
— Не надо плакать, — прошептала Машенька, хотя у самой глаза уже блестели. — Ты же обещал вернуться...
— Обещал, — глухо ответил я. — И вернусь. Клянусь вам.
Зинаида сделала шаг вперёд и, помолчав, сбросила с ног свои изящные дорожные туфельки. За ней, секунду поколебавшись, последовала и Маша. Две пары босых ног — строгие, аристократичные Зины и мягкие, «аппетитные» Машеньки — замерли передо мной.
— Целуй, — тихо, без тени игривости, приказала Зинаида. — На прощание. И пусть каждый твой поцелуй будет обещанием.
Я припал к ним. Сначала к ногам Зинаиды — долго, благоговейно, целуя каждый пальчик, каждый изгиб, каждый дюйм нежной, тёплой кожи. Потом — к Машенькиным, которые вздрагивали от каждого прикосновения моих губ. Я целовал их подошвы, их пятки, их изящные щиколотки, и слёзы — глупые, юношеские, солёные — текли по моим щекам и смешивались с поцелуями.
— Не забывай нас, — всхлипнула Маша, и её маленькая ладонь легла мне на макушку, поглаживая мои волосы.
— Невозможно забыть тех, кому поклонялся, — выдохнул я, не поднимая головы. — Вы — в моём сердце. Навсегда.
— И ты нам стал дорог, — неожиданно мягко сказала Зинаида. Её голос дрогнул. — Не ожидала, что простой гимназист может быть таким... преданным. Таким искренним. Смотри, если в столице вздумаешь ухаживать за какими-нибудь светскими барышнями...
— Не вздумаю, — перебил я, поднимая на неё заплаканные глаза. — Им до вас далеко, как до небес.
— То-то же, — она легонько, почти ласково, коснулась моей щеки подошвой ноги. — Ты наш. Запомни.
Мы провели в беседке почти полчаса — я на коленях, они надо мной, и это было прощание не просто родственников, а Повелительниц с их верным слугой. Наконец, Зинаида вздохнула и сказала:
— Ладно. Идём в дом. Мама ждёт. Она тоже хочет с тобой попрощаться.
Я поднялся с колен, чувствуя, как онемели ноги. Мы втроём, не говоря ни слова, прошли через сад к дому. В гостиной, куда нас проводила горничная,
у камина, несмотря на летний день, в своём излюбленном кресле сидела Амалия Николаевна. На ней было платье тёплого, янтарного цвета, волосы убраны в сложную причёску — она выглядела так, словно готовилась к балу, а не к прощанию с юным племянником. Рядом, в строгой сюртучной паре, стоял дядя — полковник Афанасий Петрович, свежевыбритый, пахнущий одеколоном, с чуть усталым лицом.
— А вот и наш столичный гость, — пробасил дядя. — Ну что, Алёшка, отгулял? Набрался сил перед наукой?
— Набрался, дядя, — ответил я, чувствуя, как взгляд Амалии Николаевны буквально приковывает меня к месту.
Она сидела с лёгкой, царственной улыбкой, и её ноги, обутые в изящные кружевные туфельки на низком каблуке, были изящно скрещены на бархатной подушечке.
— Алексей, — произнесла она своим низким, бархатным голосом. — Подойди.
Я шагнул вперёд и замер на почтительном расстоянии. Сердце колотилось где-то у горла.
Присядь на меня