икры, покрывая их такими нежными поцелуями, словно это были реликвии. Он был не любовником, рвущимся к обладанию, а слугой, готовящим свою госпожу к высшему наслаждению. Его движения были полны обожания и трепетной услужливости. Он спрашивал шёпотом: «Здесь, мой ангел?», «Вам приятно, божество моё?», и лишь после её одобряющего кивка или томного вздоха продолжал. Его галантность в постели была поразительна: он думал только о её удовольствии, его собственная страсть была полностью подчинена её желаниям. Он служил ей телом, и в этом служении было больше преклонения, чем в любом поцелуе руки. Наблюдая за этим, я понял, что измена в таком ключе — не предательство, а форма высшего поклонения, на которое способен избранный мужчина. И я, к своему стыду и восторгу, почувствовал жгучую зависть не к поручику, а к дяде. Да, именно так! Если моя будущая жена будет хоть отдаленно похожа на Амалию Николаевну, я буду счастлив видеть у её ног таких вот прекрасных, преданных «поклонников». Я буду носить свои рога, как благородный олень — гордо, с сознанием того, что моя супруга столь совершенна, что привлекает всеобщее обожание.
Когда поручик, наконец, ускакал, а в доме вновь воцарилась тишина, я, охваченный смесью вины и экзальтации, сам явился к Амалии Николаевне. Я нашёл её в гостиной, она поправляла причёску у зеркала, и лицо её было спокойным и сияющим.
— Амалия Николаевна... я должен признаться в ужасном проступке, — выпалил я, опускаясь на колени без всякого приказа.
Она медленно повернулась, её взгляд стал изучающим, холодным.
— Признаваться, стоя на коленях, уже лучше. В чём же дело, Алексей?
— Я... я подглядывал. В дверь. Только что. Я всё видел. Простите меня.
Лицо её потемнело. На несколько томительных секунд в комнате повисла тишина.
— Значит, ты всё видел? — её голос стал тихим и опасным.
— Простите... я случайно... а потом... не смог оторваться.
— Ну, и как? — она сделала шаг ко мне. — Понравилось зрелище? Была ли я... красива?
Вопрос застал меня врасплох.
— Да! Да, Амалия Николаевна, вы были... ослепительны. Вы всегда невероятно красивы. Я думал о том, как же повезло моему дяде...
— А поручику? — перебила она. — Ему повезло?
— Не знаю... Это же... всего лишь миг. Эпизод, — пробормотал я.
На её губах тронулась тень улыбки.
— Ты рассуждаешь правильно, юноша. А теперь скажи мне честно, глядя в глаза: на чьём месте ты хотел бы оказаться подле меня? На месте поручика Полянского, получившего этот «миг»? Или на месте моего супруга, гвардии полковника Горецкого, который имеет меня всегда?
Я, не колеблясь ни секунды. Всё, что я видел и чувствовал, сложилось в чёткий ответ.
— На месте полковника. Несомненно. Тем более у нас с дядей одна фамилия. Это... честь.
— Молодец, — кивнула она, и в её глазах мелькнуло одобрение. — Ты сделал единственно верный, достойный выбор настоящего мужчины. Но... — её тон вновь стал ледяным, — это не отменяет твоей вины. Подглядывать за дамой — верх неприличия. Так что придётся тебя высечь. Впрочем, — она прищурилась, — я полагаю, ты и сам теперь этого жаждешь, не так ли? Чтобы искупить вину и подтвердить свой выбор? Пойди в сад. Нарежь розог. Свежих, гибких, подлиннее. И принеси сюда.
Сцена моей экзекуции приобрела официальный, почти педагогический характер. Лавку поставили в холле. По приказу Амалии Николаевны были позваны Зинаида и Машенька — «в назидание и в урок». Девушки стояли поодаль, их лица были серьёзны, но в глазах Маши я читал сочувствие, а в глазах Зины — холодное, аналитическое внимание. Амалия Николаевна не знала о наших
Принуждение на паре