И что же я вижу тем же вечером?! Я, решившая пройти через сад, чтобы еще раз вспомнить нашу прогулку, становлюсь свидетельницей отвратительного зрелища! Вы — на коленях перед моей сестрой! Вы целуете ей ногу с таким видом, будто это единственное счастье, о котором мечтали всю жизнь!
Как можно быть столь двуличным? Как можно одним днем осыпать знаками внимания одну девушку, вызывая в ней надежды, а следующим вечером — пресмыкаться у ног другой? Это не просто легкомыслие, Алексей, это подлость! Меня переполняет не только горечь, но и жгучее, унизительное чувство ревности. Я чувствую себя обманутой, осмеянной в самых сокровенных своих ожиданиях.
Я требую от вас немедленных и ясных объяснений. Кто вы на самом деле? Галантный поклонник или лживый актёр, готовый играть любую роль ради забавы? Вы обязаны определиться.
Если вы не явитесь сегодня в полдень на ту же мельницу и не дадите мне внятного ответа, то знайте: в моем лице вы обретете не просто равнодушную особу, а безжалостного, непримиримого недруга. Я не стану молчать, и вам будет крайне неуютно в нашем доме.
И ещё. Если в вас есть хоть капля осознания вашей вины передо мной, если вам дорого моё расположение, то встретьте меня там, стоя на коленях. Это будет минимальная плата за причиненную мне боль и доказательство вашего раскаяния.
Жду. Не опаздывайте.
Мария.
P.S. Я серьезнее, чем могу показаться. Берегитесь.»
Письмо жгло пальцы. Каждое слово было уколом. И странное дело — сквозь пафос и юношеский максимализм текста я не увидел каприза. Я увидел боль. И эта боль, причиненная мной этой светлой, жизнерадостной девушке, заставила мою собственную душу сжаться от стыда. Она была права. Своей покорностью Зинаиде я, пусть и по «театральной» необходимости, предал тот хрупкий, чудесный миг доверия, что возник, между нами, у воды. Я должен был загладить эту вину. И если искупление лежало через покорность — я готов был принять его. Это чувство было сродни тому, что я испытывал к Амалии Николаевне, но более личным, более жгучим.
Ровно в полдень я был на мельнице. Мрачное здание встретило меня гулом тишины и запахом сырости. Без малейших колебаний, движимый искренним желанием показать свою виновность и покорность, я опустился на колени на тот самый холодный, неровный каменный пол. Острые сколы и щебень больно впивались в коленные чашечки даже через ткань брюк. Мысль присесть на пятки, чтобы облегчить боль, мелькнула и была тут же отброшена с презрением. Нет. Если уж наказание, то настоящее. Если покорность, то без симуляции. «Стой как следует, негодяй», — сурово говорил я сам себе.
Полчаса ожидания на каменном полу стали пыткой для тела и чистилищем для души. Каждая минута заставляла меня все острее переживать свою «измену» Машеньке и все сильнее желать её прощения.
Наконец, в дверном проеме, очерченная солнечным светом, появилась её фигура. Она вошла не резво, как в прошлый раз, а медленно, с достоинством оскорбленной королевы. Увидев меня на коленях, она остановилась.
— Вижу, вы хотя бы осознали форму своей вины, — прозвучал её голос, холодный и чужой.
— Машенька, я виноват перед вами... ужасно виноват, что огорчил вас, — начал я сбивчиво. — Но виноват не в том, что...
— Если вы не виноваты, то почему тогда на коленях? Разве не должно искреннее раскаяние идти изнутри, а не по приказу?
— Оно изнутри! Я на коленях, потому что вы приказали, а я готов выполнить любой ваш приказ. Вы... вы же девушка. А значит, я должен вам подчиняться. Должен.
— Ах, вот как? — в её голосе зазвенела горькая ирония. — Значит, этот прекрасный
Пенсионный фарт