трудилась над ним, не останавливаясь. Её голова двигалась вперёд-назад, слюни стекали по стволу, капали на ковер, влажные чавкающие звуки эхом отражались в пустом коридоре. Саша стонал тихо, прерывисто, тело дрожало от усталости, но оргазм не приближался. Он был слишком опустошён, слишком измотан. Люба не сдавалась. Она взяла его яйца в ладонь, нежно массируя, другой рукой она потянулась к анусу и ввела пальчик. Она смотрела ему в глаза — взгляд был диким, голодным, — и снова брала в рот, ещё глубже, ещё настойчивее, пальчик в анусе умело массировал простату.
— Кончай... — шептала она, когда отрывалась на миг, голос дрожал от возбуждения. — Кончай мне в рот, Саша... я хочу всё...
Наконец, после долгой, виртуозной работы, он почувствовал, как внутри собирается тугая, болезненная волна. Тело напряглось, бёдра дрогнули. Люба почувствовала это и удвоила усилия — сосала быстро, глубоко, с влажным, чавкающим звуком. Саша кончил — долго, мощно, хотя и не так обильно, как раньше. Несколько капель ударили ей в горло, и она проглотила всё, не отрываясь, продолжая ласкать языком быстро опадающий член. Только когда он совсем обмяк, она медленно выпустила его изо рта, облизнула губы и поднялась.
Люба поцеловала его в последний раз — уже нежнее, почти ласково — и отпустила. Саша стоял, тяжело дыша, ноги подкашивались. Она поправила его трико, улыбнулась и исчезла в коридоре так же внезапно, как появилась.
Он наконец-то прошел за угол коридора.
Дверь номера 317 открылась с тихим, почти виноватым скрипом, и Саша шагнул внутрь, словно в другой мир. Коридорная прохлада осталась за спиной, а здесь воздух был тяжёлым, густым, почти осязаемым — плотная пелена запахов, от которой перехватывало дыхание. Саша замер на пороге, пальцы всё ещё дрожали после того, как Люба отпустила его в коридоре. Голова гудела похмельем, тело ныло от усталости, но глаза, привыкшие к полумраку, медленно различали очертания комнаты.
Это был не номер. Это было поле боя.
На полу валялись пустые бутылки из-под вина — тёмные, стеклянные, некоторые ещё с каплями на стенках, словно последние вздохи ночи. Они лежали в беспорядке, как поверженные солдаты: одни у ножек кровати, другие — у окна, третьи — перекатывались под стульями. Одежда была разбросана повсюду: его собственная рубашка, которую он снимал, переодеваясь в костюм Зорро, валялась смятой у двери; штаны — в углу, рядом с одним из туфель Вики на сломанной шпильке. Пышная юбка её пин-ап костюма висела на спинке стула, как трофей, а корсет — тот самый, атласный, цвета бургунди — лежал на полу, шнуровка разорвана, косточки торчали наружу. Подъюбники, чулки, прозрачные трусики — всё было разбросано, словно вихрь страсти сорвал их с тела в спешке. Стулья были повалены: один лежал на боку у балкона, другой — у стены, с отломанной ножкой. На ковре темнели пятна — влажные, липкие, некоторые уже подсохли, другие ещё блестели в слабом свете ночника. Пустые и полупустые стаканы стояли на тумбочках, на подоконнике, на полу; в одном ещё плескалось вино, в другом — остатки чего-то более тёмного. Воздух был влажным, тяжёлым, пропитанным всем этим — алкоголем, спермой, потом, духами Вики, которые теперь казались почти непристойными в этом хаосе.
Саша сделал шаг вперёд, и под ногой хрустнуло стекло. Он не заметил. Взгляд его приковало к кровати.
На огромной двуспальной кровати, той самой, которая ещё вчера казалась такой невинной проблемой, спала его мать.
Вика лежала на спине, абсолютно голая. Только тонкий пояс от подвязок — тот самый, атласный, с порванными лентами — обхватывал её талию, а на ногах остались обрывки винтажных чулок: один
Как я потеряла девственность