оказалась сырой, липкой — простыни пропитались спермой, вином, потом, её соками. Матрас слегка чавкнул под его весом. Он лёг на спину, глядя в потолок, сердце колотилось. Рука невольно потянулась к матери — не для того, чтобы разбудить, а просто коснуться. Пальцы легли на её плечо — тёплое, живое. Шок и возбуждение смешались в нём в один тугой, пульсирующий узел. Он не понимал. Не мог понять. Но знал, что это изменит всё.
В шкафу у стены он нашёл запасное одеяло — тяжёлое, пуховое. Саша встал, расстелил его поверх мокрой, залитой простыни. Ткань была сухой, прохладной, почти спасительной. Он лёг снова — ближе, чем раньше, — и почувствовал тепло её тела сквозь ткань. Дыхание Вики было ровным, глубоким. Она спала, ничего не подозревая.
Саша закрыл глаза. В голове кружились обрывки: маска, танцы, тела Кати и Оксаны, рот Любы в коридоре, а теперь — это. Всё смешалось в один вихрь стыда, желания, любви и ужаса. Но усталость была сильнее. Тело, вымотанное до предела, наконец сдалось. Он засыпал рядом с матерью — на пропитанной спермой постели...
****
Утро (или то, что от него осталось) ворвалось в номер 317 тяжёлым, пульсирующим стуком. Саше казалось, что кто-то методично колотит ему прямо по вискам молотом — медленно, настойчиво, с той особенной ритмичностью, которая рождается только в глубинах похмелья. Он открыл глаза и сразу пожалел об этом. Свет, пробивавшийся сквозь тяжёлые шторы, был слишком белым, слишком резким, словно кто-то нарочно направил в лицо прожектор. Воздух в комнате стоял густой, почти осязаемый — тяжёлая смесь вчерашнего алкоголя, пота, женских духов и чего-то мерзкого-мускусного, от чего горло мгновенно пересохло.
Стук не прекращался.
Саша приподнялся на локтях. Тело ныло, как после тяжёлой тренировки, мышцы помнили каждое движение прошлой ночи — каждое напряжение, каждый толчок, каждое влажное, горячее скольжение. Он был совершенно голым. Член, несмотря на чудовищное похмелье, стоял твёрдым и тяжёлым — утренняя эрекция, которая почему-то не желала отступать даже сейчас, когда часы уже показывали начало второго дня. Саша посмотрел на кровать рядом. Мать спала, повернувшись к нему спиной. Простынка, которую он вчера так осторожно накинул, сползла, открывая изгиб бедра, округлость ягодицы и тёмные следы на коже — синяки, засосы, красные отпечатки чужих ладоней. Между её ног всё ещё блестела едва заметная влажная дорожка. Сердце Саши сжалось — стыд, нежность и что-то тёмное, запретное, чему он ещё не мог дать имени.
Стук повторился — уже громче, настойчивее.
Саша встал, пошатнулся, схватил первое, что попалось под руку — своё вчерашнее трико Зорро, — но не успел даже натянуть. Он подошёл к двери, приоткрыл её ровно настолько, чтобы выглянуть в щель, и сразу почувствовал, как холодный воздух коридора ударил по обнажённому телу.
В коридоре стояла Люба.
Рыжеватые волосы были растрёпаны, макияж вроде свежий, но уже размазанный, губы припухшие. На ней был только тонкий халат отеля, едва запахнутый, и Саша невольно заметил, как под тонкой тканью проступают тяжёлые груди и тёмные соски. Она улыбнулась — медленно, хищно, с той самой ленивой сытостью, которая бывает только после долгой, пьяной ночи.
— Доброе утро, красавчик, — промурлыкала она низко, чуть хрипло. — Я подумала, вдруг тебе нужен... утренний массаж. Или что-нибудь послаще. Минет, например. Очень хороший, глубокий. Я вчера не успела тебя как следует попробовать.
Она шагнула вперёд, пытаясь протиснуться в номер. Саша инстинктивно прижал дверь плечом, держа её одной рукой, другой прикрывая себя. Полотенце он так и не взял. Член стоял открыто, тяжёлый, венозный, с блестящей головкой. Люба заметила это сразу. Её взгляд потемнел, губы приоткрылись.
МОЯ БОЛЬШАЯ СЕМЬЯ