спущен до колена, другой — порванный, с длинной стрелкой, которая теперь казалась следом от чьих-то жадных пальцев. Причёска — тяжёлые кудри и шиньон — была полностью растрепана: волосы разметались по подушке, как тёмный, влажный водопад, несколько прядей прилипли к щеке и шее. Макияж размазался — ярко-красная помада размазана по губам и подбородку, тушь потекла тёмными дорожками под глазами, румянец превратился в лихорадочные, красные пятна. Она спала глубоко, дыхание было ровным, но тяжёлым, грудь поднималась и опускалась медленно, устало.
Саша стоял неподвижно. Сердце его колотилось так громко, что, казалось, могло разбудить её. Он смотрел — и не мог отвести взгляд.
Её тело, которое он видел полуголым в номере всего несколько часов назад — живое, напряжённое, полное скрытой силы, — теперь лежало перед ним обнажённым, открытым, использованным. Грудь, полная и тяжёлая, слегка распласталась по рёбрам; на нежной коже проступали свежие синяки — тёмно-фиолетовые, в форме пальцев и губ, — и засосы, круглые, багровые, как печати чьей-то страсти. Один особенно большой темнел на внутренней стороне левой груди, прямо у соска, который теперь был тёмным, припухшим. На бёдрах — тоже следы: длинные полосы от крепких хваток, мелкие укусы, красные отпечатки ладоней. Живот был покрыт тонкими, подсыхающими потёками — белёсыми, вязкими, некоторые уже засохли и превратились в корку.
Но взгляд Саши медленно, почти против воли, опустился ниже.
Её промежность была... разворочена. Половые губы были неестественно распухли, стали сизо-красными, блестящими, почти уродливо красивыми в своей откровенности. Они слегка разошлись, как после долгой, яростной осады, и из приоткрытого входа во влагалище медленно, лениво вытекала густая, молочно-белая сперма — чужая, обильная, смешанная с её собственными соками. Она стекала по складкам, капала на простыню тонкой, блестящей струйкой. Чуть ниже, между ягодиц, виднелся анус — тоже раскрытый, покрасневший, с такими же потёками, которые медленно сочились наружу, оставляя влажный след на бедре. Всё это блестело в слабом свете — влажное, живое, пульсирующее даже во сне.
Саша почувствовал, как внутри него всё перевернулось. Шок был острым, ледяным — словно кто-то ударил под дых. Мама. Его мать. Женщина, которую он знал как уверенную, успешную, недоступную в своей идеальности. Она лежала здесь, после корпоратива, после того, как он оставил её танцевать в зале, — и с ней произошло это. Сколько их было? Сколько рук касалось её? Сколько ртов оставило эти следы? Мысль обожгла его стыдом, ревностью, яростью — и чем-то гораздо более тёмным, более глубоким. Потому что несмотря на шок, несмотря на то, как разум кричал «нет, это невозможно», тело отреагировало мгновенно. Член, только что опустошённый Любой в коридоре, снова начал наливаться тяжестью, набухать, болезненно напрягаться под трико. Он стоял и смотрел — на её развороченную киску, на вытекающую сперму, на синяки на груди, — и возбуждение было таким сильным, таким первобытным, что колени дрожали.
Это было неправильно. Это было чудовищно. И это было невыносимо красиво.
Вика тихо вздохнула во сне, повернула голову, и одна прядь волос упала ей на грудь, прилипнув к потёку спермы. Саша вздрогнул. Он не мог оставить её так. Не мог. Медленно, почти благоговейно, он подошёл ближе, взял с края кровати тонкую простынку — белую, но уже испачканную — и осторожно накрыл её тело. Ткань легла мягко, но не скрыла всего: очертания груди, изгиб бедра, тёмное пятно между ног всё равно проступали. Простынка сразу стала влажной в нескольких местах.
Саша огляделся. Раздеваться было почти невозможно — тело не слушалось, — но он стянул с себя трико, оставшись полностью голым. Кожа горела. Постель под ним, когда он лёг рядом,
Поздно, ласковая, поздно!